Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 124 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

Серый рассвет принимал их, дымящиеся воронки и пустота оставались позади — более полная, чем тишина. Белые пятна погасли. Цель уничтожена. И они были живы.

Взгляд Романова был устремлён вперёд, запах селитры и гари смешивался с запахом сырой глины, и знание, что эта ночь повторится снова. И снова. Пока небо не перестанет жужжать. Или пока он сам не станет белым пятном, гаснущим.

Дым окутывал позицию серой, плотной пеленой, которая смешивалась с пылью, поднимавшейся от воронок, и запахом кордита, палёной земли и селитры, оседавших на языке, как горечь, которую не смыть. Блиндаж, вырытый в глине, казался тёмным пятном в этой пелене, и выход из него был затянут дымом, как вход в пещеру, где нет ни света, ни звука, только тишина, которая была тяжелее, чем взрывы, потому что в ней не было ничего, кроме ожидания. Земля дрожала, но не от взрывов, а от собственного дыхания, когда она остывала, отдавая тепло, которое впитали снаряды, и этот холод проступал сквозь ткань формы, заставляя мышцы напрягаться, когда Романов выбирался из блиндажа, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, как дыхание становится чаще, когда он вглядывается в серую муть, которая скрывает всё, что было видно минуту назад.

Глина под ногами была тёплой, почти горячей, и она отдавала влагу, которая поднималась от воронок, и запах селитры смешивался с запахом сырости, создавая коктейль, который щипал в ноздрях и оседал на губах, как соль. Рука Романова поднялась к лицу, закрывая рот и нос от пыли, и он шагнул вперёд, в этот серый мир, где каждый куст, каждый камень был покрыт слоем пепла, как будто всё вокруг превратилось в пепел, который ещё не остыл. Воронки, оставленные снарядами, зияли в земле чёрными ранами, и из них поднимался пар, смешиваясь с дымом, который медленно рассеивался, открывая обугленные стволы деревьев, которые торчали из земли, как сломанные пальцы, и между ними уже не было ни движения, ни звука, только тишина, которая давила на барабанные перепонки, как вода, заливающая уши.

Голос Романова прорвался сквозь тишину, сухой, резкий, как команда, которая не терпит возражений:

— Проверка! Всем — голос!

Из дыма, который начинал рассеиваться, раздался голос Кеды — хриплый, с кашлем, но живой:

— Я жив! Степаныч, я жив! Здесь, рядом с бруствером.

Голос Буха был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт, и он донёсся из блиндажа:

— Жив. Здесь, с Очками.

Кашель Деда разорвал тишину, сухой, с хрипом, который отразился от обугленных стволов, и затих, как эхо:

— Кашляю, но живу. Дым в лёгких, но я — здесь.

Голос Очков был слабым, но он был:

— Я слышу. Уже лучше. Я готов наблюдать.

Облегчение прошло по телу, как волна, и Романов ощутил, как напряжение отпускает плечи, как боль в колене становится тупее, когда он обернулся, глядя на своих людей, которые появлялись из дыма, как тени, которые возвращаются к жизни. Кеды подошёл ближе, его лицо было вымазано грязью и пеплом, и его глаза были широко открыты, как у человека, который только что пережил апокалипсис, и он смотрел на воронки, на дым, на обугленные стволы, и его голос был тихим, с ноткой ужаса:

— Степаныч, они нас засекли? Они знают, где мы?

Романов повернулся к нему, и его лицо было таким же вымазанным, таким же уставшим, но в его взгляде была та же сталь, что и всегда, и его голос был ровным, как дыхание: