Онлайн книга «Контрактник 1. Зона отчуждения»
|
Трос в пальцах всё ещё сжимался, но сквозь него уже не проходила вибрация сети — ткань висела клочьями, медная нить болталась, как оборванная струна, не звучащая. Крик вырвался из горла, сухой и резкий, когда рука указала на вход в блиндаж, и голос перекрыл визг дрона: — В блиндаж! Быстро! Рывок Кеды вперёд не успел — взрыв раздался прямо у входа в траншею, в десяти метрах, и ослепительно-белая вспышка взорвалась перед глазами, свет такой яркий, что проник сквозь закрытые веки, оставляя белое пятно, медленно таявшее, превращавшееся в серую муть. Земля дрогнула, глина взметнулась вверх фонтаном, и комья грязи и осколки бетона полетели во все стороны, как рой ос, и звук был таким громким, что перестал быть звуком, став волной, прошедшей сквозь тело, сквозь кости, сквозь мозг, оставляя только звон, заполнивший всё пространство, как вода, заливающая трюм тонущего корабля. Горячая боль ударила в плечо, как удар молотка, и что-то острое и горячее пронзило кожу, как игла, и кровь потекла по руке, тёплая и липкая, смешиваясь с грязью, прилипшей к форме. Тело согнулось, и колени ударились о глину, и ладони, опёршиеся на землю, ощутили её холод и влагу, когда боль оказалась острой, но не глубокой — царапина, не рана, способная остановить. Пальцы нащупали плечо, коснулись мокрой ткани, и запах крови смешался с запахом кордита и палёного пластика, создавая густой, удушливый коктейль, оседавший на языке, как горечь, и тогда пришло понимание — кость цела, осколок прошёл по касательной, и он жив. Земля под Кеды была неподвижна, и лицо его было вымазано грязью, и глаза открыты, но он не двигался, и глина прилипала к рукам, когда Романов подполз к нему, и боль в левом колене отдавалась глухой волной, и руки коснулись лица Кеды, и дыхание его было частым, но ровным, и он моргнул, и голос его был слабым, но живым: — Я жив. Я цел. Только упал. Голова Деда уже была прикрыта, и палка лежала рядом, и он поднял голову, и кашель разорвал тишину, и голос его был хриплым, с придыханием: — Я цел! Очки? Тело Очков на бруствере было вжато в глину, бинокль у груди, и голос его был тихим, но ровным: — Я жив. Дым немного, но я вижу. Глина прижалась к ране на плече, остановив кровь, как холодный компресс, и боль стала тупее, когда тело поднялось, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, и голос был командным, как приказ, не обсуждаемый: — Всем в блиндаж! Живо! Кеды поднялся, пальцы сжали автомат, и он рванул к входу, и ноги уже не дрожали, когда он нырнул в темноту. Дед поднялся медленно, опираясь на палку, и кашель разорвал тишину, когда он шагнул вниз, исчезая в блиндаже. Очки соскользнул с бруствера, тело бесшумное, как тень, и он нырнул последним, оставляя серый свет, разрезанный на полосы брезентом, закрывшим вход. Темнота в блиндаже была абсолютной, как в могиле, и запах сырой глины смешивался с запахом пота и крови, который был резким, как кислота, и тело опустилось на землю, и глина давила на спину, холод проступал сквозь ткань формы, и боль в плече становилась тупее, но не исчезала. Рука нащупала рану, влажную, но кровь уже не текла, и понимание, что это — царапина, что он выживет, что они все выжили, легло в груди. Голос Буха раздался из темноты, ровный, как у бухгалтера, зачитывающего отчёт: |