Книга Контрактник 1. Зона отчуждения, страница 135 – Александр Григорьев, LLM Соавтор

— Все в блиндаже. Сеть порвана. Третьего не перехватили.

Глина сжалась в пальцах, холодная и влажная, прилипая к рукам, к форме, к лицу, и голос был ровным, как сталь, прошедшая через огонь и не сломавшаяся:

— Понял. Сеть — ремонтировать. Сейчас затишье, но они вернутся.

Лицо Кеды было бледным, с испариной на лбу, и пальцы дрожали, сжимая автомат, и голос его был тихим, с ноткой ужаса, не скрываемого:

— Степаныч, ты ранен. Твоя рука в крови.

Взгляд, холодный, как сталь, с новой нотой — уверенностью, приходящей с опытом, когда знаешь, что делать в любой ситуации, — обратился к нему:

— Пустяк. Царапина. Осколок прошёл по касательной. Кость цела. Я живу.

Рука сжала плечо, кровь застывала на коже, глина смешивалась с ней, создавая тёмную корку, уже начинавшую подсыхать. Тело поднялось, боль в левом колене отдавалась глухой волной, и шаги были тяжёлыми, когда он подошёл к выходу, вглядываясь в серый свет, пробивавшийся сквозь брезент, — в этом свете не было точек, только пустота, обманчивая, как мёртвая вода, скрывающая глубину.

— Очки, — сказал Романов, и голос его был командным, как приказ, не обсуждаемый. — Ты на бруствере. Смотри в оба. Если увидишь что-то — кричи.

Тело Очков скользнуло к выходу, исчезая в сером свете, и запах пота и бензина смешался с запахом гари и сырой глины.

— Дед, — сказал Романов, и голос его стал тише, но не потерял твёрдости. — Ты с Кеды — ремонтируете сеть. Кевлар — зашить. Медную нить — соединить. У нас есть время, но немного.

Палка в пальцах Деда, кривых, с распухшими суставами, сжалась, и голос его был хриплым, с кашлем, подавленным:

— Сделаем. В Чечне мы чинили верёвки под обстрелом. Здесь — легче.

Кеды поднялся, пальцы перестали дрожать, когда он взял моток проволоки и кусок кевлара, и голос его был ровным, без дрожи:

— Я помогу. Мы сделаем это.

Глина прилипала к подошвам у входа, холод проступал сквозь ткань формы, боль в плече становилась привычной, запах крови смешивался с запахом гари и сырости. Серое небо было пустым, но в этой пустоте чувствовалось что-то, как затишье перед бурей, когда ветер стихает, и тишина становится плотнее, чем глина, чем сама земля, окружающая со всех сторон.

— Бух, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Сколько у нас времени? До следующей волны?

Голос Буха донёсся из темноты, ровный, как у бухгалтера, зачитывающего отчёт:

— Минут двадцать. Может быть, полчаса. Они перегруппируются. Дроны требуют подготовки.

Край брезента сжался в пальцах, и ветер касался лица, и запах гари и сырой глины смешивался с запахом пота и крови, создавая густой, удушливый коктейль, оседавший на языке, как горечь.

— Двадцать минут, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, не гнущаяся. — Мы успеем. Мы — земля. Мы — глина. Мы — невидимы.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, настолько далёкая, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. У входа стоял Романов, чувствуя, как боль в плече становится частью тела, как глина прилипает к подошвам, как время течёт медленно, как глина, которую месишь руками, и каждый момент был тяжёлым, как камень.

Ждали. Ремонтировали. Готовились, когда небо снова наполнится гулом.