Онлайн книга «Авдей. Дитя хаоса»
|
Я молчала. Сжимала зубы до скрежета, до боли в челюстях. Иногда слёзы текли по щекам — но я не всхлипывала. Они не должны были слышать. Они не должны были знать, что попали в цель. Я смотрела в темноту и повторяла про себя: «Это неправда. Это симуляция. Я выдержу. Я всегда выдерживаю». После одной такой симуляции я не могла встать с койки целый день. Мира пришла вечером. Она не стала спрашивать, что случилось. Просто села рядом, взяла меня за руку и молча держала, пока я не перестала дрожать. — Мы все через это проходим, — тихо сказала она, когда я немного успокоилась. — И каждый справляется по-своему. Грон после допроса час лупит грушу в спортзале. Зейн сидит в библиотеке и читает стихи. Кира летает — берёт челнок и гоняет по симулятору, пока не выбьется из сил. А Торин... Торин, кажется, вообще ничего не чувствует. Или просто не показывает. — А ты? — спросила я. — Я плачу, — просто ответила она. — Запираюсь в душе, включаю воду на полную и реву. Полчаса. Иногда час. А потом умываюсь, смотрю в зеркало и говорю себе: «Ты всё ещё здесь. Ты всё ещё жива. Значит, ты сильнее, чем они думают». И это помогает. Не всегда. Но помогает. Я сжала её руку. Она не спрашивала, что конкретно сказал мне голос в симуляции. Не пыталась вытащить из меня подробности. Просто была рядом. И это было именно то, что мне нужно. — Спасибо, — прошептала я. — Не за что. Мы — команда. Помнишь? — Помню. --- Нас учили выживать в любых условиях. В открытом космосе, где кислорода хватало на считанные минуты. На враждебных планетах с ядовитой атмосферой и хищной фауной. В тылу врага, без оружия, без связи, без надежды на помощь. Нас выбрасывали на поверхность с одним ножом и одним аварийным пайком — и мы должны были вернуться. Через три дня. Через неделю. Через месяц. Любой ценой. Но самым трудным было другое. Нас заставляли принимать решения, к которым невозможно подготовиться. Выбирать. Кого спасти, если спасти можно только одного. Чем пожертвовать — припасами, оружием, товарищем, частью себя. Нас ставили перед моральным выбором, у которого не было правильного ответа, и смотрели, как мы справляемся. Это ломало. Не тело — душу. И те, кто не мог с этим справиться, уходили. К концу девятого года из нашей группы осталось одиннадцать человек. Мы, выжившие, стали больше, чем командой. Мы были семьёй — израненной, потрёпанной, но сплочённой. --- К восемнадцати годам во мне не осталось ничего от той девятилетней девочки, которая плакала в клетке. Я всё ещё была невысокой — метр шестьдесят пять, — всё ещё тонкой в кости, с узкими запястьями и острыми ключицами. Со стороны я казалась безобидной — хрупкой, почти изящной. Но внутри жила сталь. И Клосс — моя вечная буря, которую я училась направлять. Я стояла у иллюминатора в своей каюте и смотрела на звёзды. Где-то там, за миллионы световых лет, была Земля. Мой дом. Моя комната, заросшая пылью и плесенью. И Бублик, сидящий на кровати, ждущий меня все эти годы. Я думала о родителях — и это причиняло боль. Острую, режущую, от которой перехватывало дыхание. Я запретила себе думать о них слишком часто. Это была роскошь, которую я не могла себе позволить. Память о маме и папе была раной, которая никогда не заживёт, — и я научилась обходить её стороной, как обходят яму с острыми кольями. Не смотреть. Не касаться. Не вспоминать. |