Книга Что есть Книга, или Правила пользования библиотекой, страница 72 – Ирина Чеботарь

— Вы сначала сами научитесь!

— Чему?! – Она тоже встала, и я почувствовала себя хоббитом.

— Да хотя бы шить! Три дня на два драных халата!

Марья Дмитриевна покраснела и надвинулась на меня. Сейчас она вовсе не казалась милой женщиной с добрющими глазами.

Ага!

Правда глаза колет!

Я выскочила из кухни в коридор, и, почувствовав себя вне опасности, крикнула:

— Если такая умная, почему уборщица?!

Марья Дмитриевна изменилась в лице, стекла на нет. Мне вдруг стало стыдно и жалко её. Ну, в самом деле, чего я взъелась? Она же беззлобно, хоть и глупо, пыталась мне помочь.

— Давайте я посуду помою. – Мне больше не хотелось препираться.

— Я сама. Я же уборщица. – Она отвернулась от меня к умывальнику, давая понять, что разговора не будет.

Я, уныло опустив голову, поплелась к себе наверх. Щёки мои жарко горели. А хвасталась, что нервы крепкие. Одного дня хватило, чтобы разрушить их крепость. Я обычная неадекватная истеричка. Как быстро это со мною случилось.

Весь вечер я тихо сидела в кресле, прислушиваясь к шуму пылесоса внизу. Мой отдел Марья Дмитриевна оставила напоследок. Когда она добралась до него, белая ночь превратилась в тёмную, даже чёрную.

— А вы далеко живёте? – Я заискивающе смотрела на протирающую пыль Марью Дмитриевну, мне нестерпимо хотелось помириться.

— Не близко, - ответила она сухо. Но, всё-таки, ответила.

— Может, вы уже пойдёте? Темно. – Подлизывалась я в открытую.

— Я, хоть и уборщица, но своё дело знаю! – Жёстко отрезала она и включила пылесос.

Я поглубже вжалась в кресло, мысленно ругая себя за глупость и гордыню.

Марья Дмитриевна закончила с уборкой. Всё вокруг, в прямом смысле слова, заблестело. В окнах, которые, к моему великому сожалению, не были снабжены ставнями, давно сияли звёзды. Розовощёкая луна обещала назавтра заморозки.

В тёмное время я стараюсь не смотреть за окна, не любою темноту. От её созерцания мне становится неуютно. Вот и сейчас от одной мысли, что Марья Дмитриевна уйдёт, я поёжилась.

Так понравившийся утром детский отдел, теперь казался необжитым. В дымке ламп дневного света абсурдные фрески свихнувшегося художника смотрелись зловеще. Стыдно признаться, но меня обуял нешуточный страх. Я боялась, что вот сейчас Марья Дмитриевна закроет за собой дверь, и… сама не знаю что накроет меня с головой. Возможно, это будет обычное одиночество. Но, спросите у по-настоящему одиноких людей, есть ли что-нибудь страшнее одиночества.

Марья Дмитриевна, собирая инвентарь по отделу, несколько раз красноречиво глянула в мою сторону странным, сочувственным что ли, взглядом. Оно и понятно – чем ближе подходила минута нашего расставания, тем жальче я выглядела. Гордость стекла с моего лица, осталась только глупость — тупое раскаяние не ко времени растявкавшегося щенка и вдруг чудесным образом осознавшего свою ошибку.

Тем временем, Марья Дмитриевна подошла к двери, взглянула на меня с сожалением, и тени обиды не осталось в её облике.

— Пойдём что ли, закроешь за мной.

— Мир? – Скульнула я.

— Мир, мир. – Примирительно ответила она.

В вестибюле Марья Дмитриевна замешкалась, невзначай скользнула взором по Наташиной фотографии. Сказать по правде, такое её поведение не прибавило мне смелости. И мысли о бешенных медведях снова накатили на рассудок. Вопрос о том, почему и директриса, и уборщица не боятся шастать по ночам, остался за кадром.