Книга Болевой порог, страница 79 – Ольга Вечная

— Зачем? Что это изменит?

— Я просто хотела тебе напомнить, что в истории с Соней Зиминой ты не был виноват. Она терпела, потому что ей было удобно быть несчастной. Я таких насквозь вижу. Они потом всю жизнь этим пользуются.

— Я уже говорил тебе, что это не так.

— Опять будем спорить? Она тебе жизнь чуть не сломала.

Либо я таким у этих людей родился, либо под них успешно подстроился. Долгое время мне было совершенно плевать, что происходило с теми, кому от меня доставалось.

Я вообще об этом не думал.

Более того, я не могу объяснить даже самому себе, почему так поступал. Подробности и вовсе стерлись из памяти, как что-то незначительное. Кто-нибудь помнит контрольную в шестом классе? И я нет.

Когда Соня вывалила на меня ворох ситуаций, я вспомнил практически каждую. И если для нее это была драма, то для меня... Блядь. Просто увидев у нее что-то прикольное, какую-то вещь, не знаю, ручку, яркие очки - что угодно, чем она привлекала внимание, начинал беситься. Заводился на ровном месте. И мне хотелось это отнять (но отнимать нельзя, это статья, я знал. Мне с детства вбивали, как не попасться) или сломать. Сделать так, чтобы ничего в ней не привлекало внимания.

Мне ни разу не приходило в голову задуматься, что она при этом чувствовала. Соня была декорацией моей тогдашней жизни, полной прессинга, боли и злости.

Персонажем, который ни на что не влияет.

Она была как, например, мамина египетская ваза в прихожей - частью обстановки. Соня не была для меня одушевленной.

Вернемся к эксперименту. Люди и правда по-разному терпят боль. Мы с Оксаной из тех, кого она выводит из себя, и готовы на что угодно, чтобы ее ослабить. Реагируем мгновенно.

Соня - из другого теста. Что бы я ни делал, она молчала.

Разозлись, блядь. Мышь. Встань и сделай хоть что-нибудь. Докажи, что можешь. Докажи мне, что имеешь право жить!

Она была не из моей команды, а чужих было не жаль.

Так я раньше считал. Сейчас я, признаться стремно, почему-то спать нормально не могу, об этом все время думаю.

Просыпаюсь, брожу по квартире, маюсь, маюсь. Откуда во мне взяться... раскаянию? Когда я стал на него способен?

Протираю насухо окно и вижу, как Соня и Лиза выходят из подъезда.

Квартиру я снял не из-за нее. Более того, я специально выбрал другой ЖК, но так совпало, что окна выходят на ее двор. Отдаю себе отчет, что выглядит это сомнительно.

Этаж высокий, они не могут меня заметить, но я вижу прекрасно. Лиза идет вприпрыжку и размахивает пакетом, на ней желтое платье (что случилось с мрачной девочкой?). Соня что-то рассказывает, жестикулируя здоровой рукой. Пострадавшая всё ещё в манжете.

Соня смеётся, взмахивает волосами, и я опираюсь на подоконник, чтобы понаблюдать за ней.

Мы ужинали пару дней назад в баре. Вернее, пробовали закуски, ужинать она при мне отказалась. Неплохо провели время, кстати. Вот только ее настроение испортилось, когда я сообщил, что домой едем на одном такси, так как теперь живем рядом.

Соня поправляет манжету, а я вспоминаю о спине и чуть меняю положение.

Если бы можно было забрать ее травмы себе, я бы забрал. Мысль идиотская, неприятная, совсем не в моем стиле, поэтому в момент аварии я запомнил ее особенно четко.

Никто не знает, что происходило за закрытыми дверями нашей шикарной по тем временам и меркам квартиры. Чуть позже, годам к тринадцати, я начал подозревать, что не виноват в том, что меня так часто били. Что вина за это лежит на родителях. Но испугался хаоса, к которому этот вывод приводит. Если ты не виноват, значит, не можешь это проконтролировать. Значит, тебя могут ударить в любой момент. Слишком опасный вывод для ребёнка.