Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 62 – Ирина Савицкая

— Всё? — спросил он, и его голос был глухим, как после долгого молчания.

— Всё, — ответила Вера, подходя ближе.

— Ты плакала? — спросил он, и в его голосе прозвучало беспокойство, которое он редко показывал, но сейчас не мог скрыть.

— Нет, — покачала головой Вера, и она взяла его за руку, чувствуя, как его пальцы, грубые, татуированные, сжимают её ладонь. — Но внутри всё горит, Савва, всё горит так, что, кажется, я сейчас задохнусь от этого огня.

— Это пройдёт, — сказал он, и его голос был твёрдым, как скала, о которую разбиваются волны.

— Не уверена, — ответила Вера, и она села в машину, и Глеб тронулся, и всю дорогу до дома она молчала, сжимая в руке пакетик с чабрецом, который Баба Зина сунула ей на прощание, и чувствовала, как сухие листья шуршат под пальцами, как шуршат там, где когда-то шуршали её письма к отцу, который не отвечал.

— Дома я хочу в душ, — сказала Вера, когда машина остановилась у ворот, и она посмотрела на Савву, и в её взгляде было столько просьбы, что он не мог отказать. — И чтобы ты был рядом, просто рядом, ничего не делал, не говорил, не спасал, а просто дышал со мной в одном ритме.

— Буду, — пообещал Савва, и он сжал её руку так, что захрустели кости, но она не отстранилась, потому что эта боль была единственным, что держало её на земле.

В машине зазвонил телефон Глеба. Он послушал, хмыкнул и повернулся к Савве:

— Вадика нашли. В его собственной квартире. Мёртвым.

— Кто? — спросил Савва, не проявляя удивления.

— Эксперты говорят — передоз, — Глеб покачал головой. — Но мы-то знаем, что он не употреблял. Видимо, Дина всё-таки нашла его.

— Или кто-то другой, — сказал Савва. — Не суть. Вадик был пешкой. Пешки умирают первыми.

Вера слушала молча. Она думала о том, что этот человек, противный и трусливый, всё же заслуживал пули, а не шприца. Но она ничего не сказала.

* * *

Вода была горячей, почти обжигающей, и Вера стояла под струёй, закрыв глаза, и чувствовала, как напряжение вытекает из мышц, как смывается кровь, которую она не видела, но знала — она есть, на руках, на губах, на душе, на том месте, где ещё недавно билось сердце Валерия Борисовича, пока она не остановила его. Савва зашёл следом, она услышала его шаги по мокрому кафелю, и он встал за её спиной, обнял, прижал к себе, и его руки скользнули по её мокрой коже, задержались на талии, и она почувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, в такт её собственному.

— Ты справишься, — сказал он в её затылок, и его дыхание обожгло мокрые волосы.

— Ты уже говорил, — ответила Вера, и её голос был глухим, потому что вода заливала лицо, и она не могла понять, плачет она или нет.

— Повторю сто раз, если нужно, — сказал Савва, и его голос стал мягче, почти неслышным, как шёпот в церкви.

Она повернулась, и вода стекала по его лицу, по сломанному носу, по шраму на брови, по татуировкам на груди, и Вера смотрела на него и думала, что этот человек, опасный, жестокий, привыкший убивать, стал для неё единственным, кто не предал, не бросил, не испугался.

— Ты боишься, что я стану такой, как он? — спросила Вера, и в её голосе не было страха, только любопытство.

— Как отец? — переспросил Савва, и он покачал головой, и капли воды разлетелись в стороны. — Нет, Вера, ты добрее, ты человечнее, ты не умеешь убивать просто так, ради забавы, ради власти, ради страха. Ты убиваешь, чтобы защитить, и это большая разница.