Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 63 – Ирина Савицкая

— Добрее? — Вера усмехнулась, и эта усмешка была горькой, как чабрец, который она пила десять лет. — Я перерезала артерию Валерию, когда он спал, я смотрела, как из него вытекает жизнь, и не отвела глаз. Я оставила Вадика истекать кровью в гараже, зная, что никто не придёт ему на помощь.

— Ты сделала это, чтобы защитить нас, — сказал Савва, и в его голосе было столько уверенности, что Вера почти поверила. — Это не злость, Вера, это любовь. Такая дикая, неуклюжая, страшная, но любовь.

— Любовь? — переспросила Вера, и она провела пальцем по его губам, по шраму на подбородке, по щетине, которая кололась, как иголки. — Ты называешь убийство любовью, Савва?

— Я называю любовью то, что ты готова пойти на всё ради близких, — ответил он, и его голос стал хриплым, как у человека, который давно не произносил этих слов. — Как я, как Глеб, как твой отец, который хотел как лучше, но получилось, как всегда. И я не знаю, что хуже — быть убитым или быть любимым таким, как мы.

Он поцеловал её, долго, глубоко, без спешки, и вода стекала по их сплетённым телам, и пар клубился, и Вере казалось, что они парят где-то между небом и землёй, между прошлым и будущим, между страхом и надеждой. Когда он вошёл в неё — медленно, почти нежно, так не похоже на тот первый раз в гараже, — она застонала и вцепилась в его плечи, и в этот раз не было боли, только заполняющая, всепоглощающая полнота, как будто он заполнил собой все пустоты, которые оставили в ней годы одиночества и страха.

— Я люблю тебя, — прошептала она ему в губы, и эти слова вырвались сами, без её воли, как вырывается крик у боли, которую нельзя терпеть.

Савва замер, и она почувствовала, как его мышцы напряглись, как сердце забилось чаще, как дыхание остановилось на полуслове. Он открыл глаза, и в его взгляде было столько неверия, сколько бывает у людей, которые никогда не слышали этих слов, потому что никто не говорил их всерьёз.

— Что? — переспросил он, и его голос был тихим, почти испуганным.

— Я люблю тебя, Савва, — повторила Вера, и она не отвела глаз, потому что врать перед ним было страшнее, чем перед Богом. — Не за то, что ты сделал, не за то, что ты даёшь, не за то, что ты обещаешь. А за то, что ты рядом, что ты не боишься меня настоящей, что ты смотришь на меня и видишь не пепел, не жертву, не игрушку, а человека.

Он долго молчал, и вода уже стала холодной, и пар рассеялся, и они стояли под ледяными струями, не чувствуя холода, потому что внутри горел огонь, который не могли потушить ни годы, ни слёзы, ни кровь. Потом он уткнулся лбом в её лоб и сказал так тихо, что Вера едва расслышала сквозь шум воды:

— Я тоже, кажется.

— Кажется или точно? — спросила она, и в её голосе прозвучала такая нежность, что он не смог солгать.

— Точно, — сказал Савва, и его голос дрогнул, как дрожит струна, когда по ней ударяют. — Я люблю тебя, Вера, и это самое страшное, что со мной случалось за всю мою жизнь.

— Страшнее тюрьмы? — спросила она, и она улыбнулась, потому что знала ответ.

— Страшнее смерти, — ответил он, и его губы коснулись её век, её носа, её губ, и этот поцелуй был не страстью, а клятвой.

Она обняла его, прижалась, и они стояли так под холодной водой, пока она не стала ледяной, и Вера не начала дрожать, но не от холода, а от того, что внутри неё что-то оборвалось, отпустило, зажило. Потом Савва выключил воду, закутал её в махровую простыню, пахнущую можжевельником, и унёс в спальню на руках, как невесту, как принцессу, как ту, ради которой он готов был сжечь город.