Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 59 – Ирина Савицкая

— Я быстро, — сказала она, открывая дверцу, и ночной воздух ворвался в салон, пахнущий прелыми листьями и приближающимся дождём.

— Я с тобой, — ответил Савва, и она услышала, как он уже вышел из машины, и его шаги зашуршали по гравию.

— Не надо, — покачала головой Вера, и она посмотрела на него так, чтобы он понял: сейчас не время для споров, сейчас время для доверия. — Здесь только старики и смерть, а смерть меня не тронет, она меня знает, мы с ней уже встречались, и она выбрала не меня.

Савва хотел возразить, она видела это по тому, как дёрнулся его кадык и как сжались пальцы на дверце, но Вера уже шла к двери, бесшумно, как кошка, которая крадётся за добычей, и он остался у машины, опершись на капот, и достал сигарету, и его зажигалка щёлкнула в тишине, как выстрел. Глеб вышел следом, встал рядом, и они оба смотрели на чёрный вход, за которым скрылась Вера, и молчали, потому что слова были лишними.

— Она справится, — тихо сказал Глеб, и в его голосе не было уверенности, только надежда, которую он старался спрятать за спокойствием.

— Знаю, — ответил Савва, и он затянулся, выпустил дым в ночное небо, где не было звёзд, только серая пелена, и сказал то, что, наверное, не сказал бы никому, кроме Глеба, который знал его двадцать лет и видел и хуже, и лучше. — Боюсь не за неё, Глеб, боюсь за себя, потому что если с ней что-то случится, я превращу этот город в пепелище, и мне будет плевать, кто прав, кто виноват, кто просит пощады, а кто умрёт с именем на устах.

— Ты и так его превращаешь, — сказал Глеб, и в его голосе прозвучала грустная усмешка.

— Нет, — Савва покачал головой, и окурок полетел в темноту, оставляя за собой огненную дугу. — Пока только чищу, но чистка и пожар — это разные вещи, и я ещё не перешёл ту грань, за которой не будет возврата.

Они замолчали, и в этой тишине было слышно, как где-то вдалеке лает собака и как ветер шевелит сухие листья на асфальте. А Вера уже поднималась по лестнице на второй этаж, и каждая ступенька скрипела под её ногами, и этот скрип казался ей голосами пациентов, которых она когда-то лечила, которые уходили на её глазах, и она держала их за руки и шептала слова утешения, потому что это было единственное, что она могла им дать.

Дверь в ординаторскую была не заперта, и Вера вошла без стука, потому что стучать здесь было не принято — в хосписе не стучат, не кричат, не зовут на помощь, потому что помощь уже не нужна, нужны только тишина и покой. Баба Зина сидела на том же месте, где Вера видела её каждый день, но она не спала, хотя на часах было два ночи, и перед ней на столе лежала колода карт, стоял заварник с уже заваренным чаем и две кружки — одна для неё, другая для гостьи, и Вера поняла, что её ждали, что старая цыганка знала, что она придёт именно сегодня, именно в этот час, и, наверное, раскладывала карты, чтобы узнать, чем закончится разговор.

— Знала, что придёшь, — сказала Баба Зина, не поднимая головы, и её голос был таким же, как всегда, тихим и чуть картавым, но теперь Вера слышала в нём усталость, которую раньше принимала за возраст.

— Ты всегда знала, — ответила Вера, садясь напротив, и она почувствовала, как под её тяжестью скрипнул старый стул, который помнил не одну её смену и не одну чашку чабреца, выпитую в тишине.