Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 53 – Ирина Савицкая

— Почему оно? — спросил Савва, и в его голосе не было удивления, только тихое, почти одобрительное любопытство, как у человека, который уже знает ответ, но хочет услышать его от неё.

— Потому что в нём я буду выглядеть как женщина, которая спит с тобой и управляет миром, — ответила Вера, и она не улыбнулась, но в её глазах загорелся тот самый огонь, который он разжёг в ней в гараже и который теперь не могли потушить ни слёзы, ни страх, ни чужие приказы.

Она ушла за шторку примерочной, и ткань платья скользнула по её телу, как вода, как шёлк, как обещание чего-то нового, и Вера вдруг почувствовала себя не женщиной, примеряющей наряд, а воином, надевающим доспехи перед битвой. Савва остался ждать, и она слышала его шаги за тонкой перегородкой — мерные, тяжёлые, как у зверя в клетке, который знает, что его выпустят, но не знает когда.

Через пять минут, когда Вера уже застёгивала последнюю пуговицу на спине (и проклинала себя за то, что не попросила помощи), зашуршала ткань, и Глеб, который до этого стоял у входа на всякий случай, вытянувшись в струну и оглядывая каждого прохожего, подошёл к Савве и сказал тихо, так, чтобы не слышали продавщицы, но Вера всё равно услышала, потому что уши у неё обострились, как у зверя, почуявшего опасность:

— Савва, Вадик объявился, прислал сообщение, говорит, хочет встретиться один на один, на нейтральной территории.

— Где? — спросил Савва, и его голос стал ниже, будто он примерял на себя ту самую сталь, которой собирался резать.

— В гараже, — ответил Глеб, и они оба замолчали, потому что не нужно было уточнять, в каком именно гараже — в том самом, где всё начиналось, где Вера стояла на коленях с кляпом во рту, где её жизнь разделилась на «до» и «после», где она умерла как медсестра и родилась как хищница.

Савва усмехнулся, и эта усмешка была жёсткой, опасной, такой, от которой у Веры по спине побежали мурашки, хотя платье закрывало лопатки, и в примерочной было тепло.

— Передай: буду, сегодня вечером, — сказал он, и в его голосе не было сомнений, только холодная, выверенная уверенность человека, который не боится ловушек, потому что сам умеет их расставлять.

— Это ловушка, — сказал Глеб, и в его голосе прозвучало беспокойство, которое он обычно прятал за маской безразличия, но сейчас маска сползла, и Вера увидела, что Глеб боится — не за себя, за Савву.

— Знаю, — ответил Савва, и его голос был спокойным, как у хирурга, который знает, что пациент умрёт, но всё равно будет резать, потому что другого выхода нет. — Но я должен закрыть этот вопрос. Пока он жив, Вера в опасности. И Костя. И все, кого я успел впустить в свою жизнь.

— Она уже в опасности, — возразил Глеб, и его голос стал громче, почти горячим, как будто он пытался достучаться до того, кто не хотел слышать. — Ты видел, во что она превращается? Она дочь Виктора, и она сказала, что принимает наследство. Это война, Савва. Не дуэль, не разборка, а война на уничтожение.

— Тогда мы будем воевать, — сказал Савва, и в его голосе появилась та самая сталь, которую Вера научилась узнавать с закрытыми глазами. — Вместе. Я, она, ты. И плевать, сколько их.

Вера вышла из примерочной, и ткань платья скользнула по её бёдрам, по животу, по груди, и она вдруг поняла, что в этом красном цвете, в этом коротком подоле, в этом открытом вырезе она чувствует себя не голой, а защищённой — как будто цвет крови отпугивает тех, кто хочет пролить её собственную. Платье сидело идеально, будто шили на неё, будто та девушка-продавщица, которая принесла его, знала размеры, пропорции, изгибы её тела, словно видела её насквозь.