Книга Пепел. Каждую ночь на коленях, страница 32 – Ирина Савицкая

— Дочка, — сказала Баба Зина, и её голос был тихим, но таким весомым, что Вера замерла на месте. — Ты изменилась. Сильно. Я тебя три дня не видела, а будто три года прошло.

— Знаю, — ответила Вера, и ей нечего было добавить, потому что старуха сказала правду.

— Раньше ты была вода, — продолжала Баба Зина, и в её тёмных цыганских глазах зажёгся какой-то внутренний огонь, который Вера видела только тогда, когда та гадала на картах для умирающих. — Текла туда, куда тебя толкали, огибала камни, не спорила. А теперь ты — огонь. Он тебя поджёг.

— Нет, — покачала головой Вера, и этот жест дался ей легко, потому что она сама в это верила. — Я сама зажглась. Он только дал спички.

Баба Зина посмотрела на неё ещё несколько долгих секунд, потом перекрестила — старым, деревенским крестом, двумя пальцами, как крестят в глухих сёлах, где не знают церковных канонов, но знают что-то более древнее и более настоящее. Потом сказала:

— Иди. И помни: у каждого огня есть тень. Смотри, чтобы не сгореть.

Вера вышла из хосписа, и солнце ударило в глаза — яркое, по-весеннему слепящее, так что на несколько секунд она ослепла и остановилась, щурясь и моргая. Когда зрение вернулось, она увидела Савву: он стоял у машины, опершись на капот, и курил — длинную, тонкую сигарету, которую держал в своих грубых, татуированных пальцах непривычно, будто делал это нечасто и без удовольствия.

— Ты же не куришь, — сказала она, подходя ближе, и он раздавил окурок носком тяжёлого ботинка.

— Иногда курю, — ответил он, и его голос был ровным, без намёка на ту нежность, что была в душе, только усталость. — Когда нервничаю.

— Чего ты нервничаешь? — спросила она, останавливаясь в шаге от него. — Ты же каменный. Ты сам говорил.

— Ты была там, с ним, — сказал Савва, и его серые глаза, в которых сейчас не было ни льда, ни стали, смотрели куда-то мимо неё, на окна хосписа, где на третьем этаже зашторенное окно слегка колыхалось от сквозняка. — Я не знал, что ты ему скажешь. О нас.

— А что о нас? — переспросила Вера, и в её голосе не было вызова — только искреннее любопытство, потому что она и сама не знала, как теперь называть то, что между ними происходит.

Савва шагнул к ней, положил ладонь на её затылок — жестко, по-хозяйски, так же, как в первую ночь, когда она стояла перед ним голая и дрожащая, — и сказал, глядя прямо в глаза:

— О том, что ты спишь в моей постели. О том, что ты кричишь подо мной. О том, что ты стала моей.

Вера не отвела взгляд, хотя внутри всё сжалось, потому что его слова были грубыми, почти оскорбительными, но в них не было той жестокости, что раньше, — скорее отчаянная попытка назвать вещи своими именами, чтобы не оставалось сомнений.

— Я не сказала, — ответила она, и в её голосе прозвучала сталь, которую он сам в неё вдохнул. — Потому что это не его дело. Это наше дело. Твоё и моё.

— Ты жестокая, — усмехнулся Савва, и в этой усмешке не было ни злорадства, ни горечи — только признание, равное тому, какое делают победители проигравшим на поле боя, когда война уже кончилась.

— Ты сделал меня такой, — сказала Вера, и она не врала.

Он открыл дверцу машины, помог ей сесть — галантно, почти по-рыцарски, что было так не похоже на него, что Вера на секунду растерялась, — и сказал: