Книга Ретроградный Меркурий для попаданки, страница 22 – Олеся Герус

— Может быть, — сказал Дариан тихо, — разница не в даре. А в том, готов ли ты отвечать за то, что говоришь вслух.

Я посмотрела на него долгим взглядом, и впервые с момента нашего знакомства мне показалось, что мы говорим не о магии вовсе, а о чём-то куда более личном для нас обоих — о цене уверенности, которую каждый из нас носит как броню, не задумываясь, во что она обходится тем, кто рядом.

Пискля, до этого молча дремавший на плече Дариана, приоткрыл один глаз и каркнул тихо, почти лениво, будто озвучивал мысль, которая давно вертелась у него на языке, а не только что пришла в голову:

— А вот теперь, — сказал он, — начинается по-настоящему интересная часть истории.

Прокол случился не там, где я его ждала.

Я была готова провалиться на языке — спутать падеж, перепутать местное слово с земным, ляпнуть что-нибудь про смартфон в разговоре с человеком в кожаном фартуке. Я была готова провалиться на истории — забыть придуманное имя клиентки, перепутать название улицы. Я не была готова провалиться на рефлексе, вбитом в меня настолько глубоко.

Второй день в бегах начался с дождя — мелкого, надоедливого, того сорта, что не льёт стеной, а просто медленно, упрямо пропитывает всё насквозь, пока не заметишь, что ты промок до нитки. Мы вышли из чердака кожевенной мастерской ещё затемно, и первые пару часов Дариан вёл меня какими-то дворами, задними калитками и узкими проходами между заборами, которые я про себя окрестила "маршрутом параноика" — хотя, признаться, после вчерашнего плаката с моим лицом на щите паранойя начинала казаться единственной разумной стратегией выживания.

Город при дневном свете выглядел иначе, чем ночью: не таинственным, а просто уставшим, будто сама столица не выспалась вместе со мной. Мостовые блестели от дождя, из водостоков текли тонкие мутные ручейки, а над крышами, там, где вчера я видела серебряные трещины на небе, теперь висела плотная серая пелена облаков, скрывшая всё это великолепие вместе с обеими лунами. Пахло мокрым камнем, гнилой соломой и где-то вдалеке — свежей выпечкой, запах которой пробивался сквозь всё остальное с настойчивостью, достойной уважения.

Мы сидели в задней комнате лавки травника — третье укрытие за два дня, маленькое, тесное, пропахшее сушёными травами настолько плотно, что у меня слезились глаза, — и хозяйка, женщина лет сорока с обветренными руками, протянула мне глиняную кружку с чем-то горячим и травяным. Взгляд у неё был настороженный — явно не первый раз она делает Дариану подобное одолжение и явно не в восторге от этого факта.

— Осторожно, — сказала она. — Обожжётесь.

Я взяла кружку, автоматически перевернула запястье, чтобы поставить чашку на стол под определённым углом — привычка с эфиров, суеверие, которое я сама себе придумала когда-то давно, «правильное расположение предметов для положительного потока энергии», давно превратившееся в чистый рефлекс, — и произнесла вслух, тоже на автомате, не думая:

— Ретроградный Меркурий сегодня, надо быть аккуратнее с формулировками.

В комнате стало очень тихо.

Хозяйка лавки застыла, глядя на меня так, будто я только что произнесла нечто среднее между проклятием и государственной изменой. Дариан, до этого момента сидевший расслабленно, привалившись плечом к стене, выпрямился настолько резко, что скамья под ним скрипнула.