Онлайн книга «Бродский, Басманова, третий»
|
— Так расскажите хоть о Комарово. Как там зимой? Задумалась: что тут можно сказать? — Как вы знаете, мы остановились у Бергов… Кажется, вы знакомы? Ее руки меж тем, словно получив свободу от тела, свершали почти самостоятельные, механические движения над мольбертом. — С Бергами я, конечно, дружна. Бывала у Раисы. На стол у нее всегда выставлялась водка, хотя сама почти и не пьет. Наверное, в мою честь… Ваша часть поселка величалась Академяками, и ведь придумала это она: поженила Академгородок с Келломяки. Чудесное место! Красивейший дом! — И тут без пауз Ахматова спросила: — Устроилось ли у вас с Иосифом? Говорили, вы чуть ли не свадьбу сыграли… Вопрос был задан внезапно, после дымовой завесы из иных слов, задан с мягким, но напором, и Марину это насторожило: вдруг всплыло имя Бродского. Зачем-то упомянула их латинский обряд. Мнилось уже, что хозяйка хочет не просто разговора, но беседы в нужном ей русле, а там, за каким-нибудь из его изгибов, возникнет и тень осуждения. Вспомнился и Яков с его яростным спичем о ее будто бы покушении на мужские свободы, да что там — самую судьбу Бродского. И тогда решила высказаться. Эти слова были обдуманы еще летом, обдуманы тщательно, загодя, она готова была бросить их в лицо Виньковецкому, своим родителям, Бобышеву — да, и ему! — любому, кто поставил бы под сомнение их право на любовь. Но выпало на Ахматову. Скованная до сего момента, Марина заговорила яростно, что удивило саму: — Как много вокруг женщин, Анна Андреевна, которые ищут даже не столько мужчину, сколько возможность гнезда с ним. Для меня же то гнездо было всегда вторично. Я искала именно мужчину. И гордилась тем, что не ищу и не жажду творить гнездо. Но, признаться, теперь… Вот вы спрашивали о Комарове. После пребывания на дачах я и поняла, что готова. Готова к своему гнезду! И поняла вдруг, что оно у меня будет. И Иосиф мой сам его ищет, словно потерявшийся птенец. Птенец, у которого его никогда и не было. — Хотя бы и родительского? — Счастья в родительском доме он не знал. А значит не было и гнезда. — Я думала… Мне казалось, во всяком случае, что родители одаряли его любовью, — сказала Ахматова. — Они лишь думают, что любят. И стараются в этом уверить других и себя. Но как можно любить, если отрицаешь в человеке самую его суть? Суть Иосифа — поэзия: что дорого для него, составляет смысл существования. Вот только для близких этот промысел — ерунда, даже семейный позор. Верите ли, отцу его стыдно посвящать друзей в занятия чада. Для них это все — что-то невероятно ничтожное, потерянный сын, Оська-дурачок, и стихи его — блажь. Вот что я поняла о своем мужчине, и это понимание как-то остро вошло в меня. Захотелось дать ему любви. Счастья. Вот вы, друзья Иосифа, относитесь ко мне со строгостью — я заметила, заметила! Верно, думаете, что не смогу. Что я какая-то там художница, прибило к Бродскому творческую натуру, от таких мужчинам лишь беды. А у меня получится, вот увидите! Марина остановилась, сказала: — Простите, впрочем. Втягиваю вас в серьезное. Тут и до цитат Канта недалеко… Ахматова сдержанно посмеялась, но Марина подметила — было в этом смешке и что-то нервное. — Анна Андреевна, а можно спрошу вас? Вот вы говорили, что к вам ходят толпы поэтов, но никого из них вы учить не собираетесь. |