Книга Бродский, Басманова, третий, страница 52 – Рамиль Халиков

Раздался пронзительный крик чайки. Не давая осмыслить, ответить, словно уклоняясь от продолжения беседы, Иосиф устремился вперед. Как счастливый волчонок, вскидывал он голову, поставляя лицо береговым ветрам. С нарочитым топотом, как ребенок, пробегал несколько шагов по плотному песку, оглядывался — так дитя оглядывается на мать. Только сейчас и заметила — вновь без шапки. Не уследила. Яков прав: скверная из нее выйдет супруга.

— Раз уж нас вынесло к морю, ответь на один вопрос, Марина. Какая из морских картин у тебя в фаворе? Ведь не мазня же Айвазовского, нет?

Задержалась с ответом, Иосиф изумился не без ехидства:

— Неужели все-таки Айвазовский?

Нет, конечно же не он. Марина смотрела в морскую даль и словно увидела сквозь пелену памяти: стремительные и почти обреченные три лодки, скользящие в огромных волнах. Люди ничком, замершие, словно в молитвенных позах, почти покорившиеся судьбе. И величественная шапка Фудзиямы вдали.

— Пожалуй, «Большая волна в Канагаве» Хокусая.

Хокусай, а не Хокусаи — так называли японского мастера в узком кругу ленинградских художников, — по-свойски, словно речь шла о близком друге.

— Помню такую, соглашусь. Мощь! — сказал он. — Но ты вся дрожишь. Холодно?

Ей стал как-то чужд этот стылый берег, ответила сразу:

— Вернемся домой? Пора выезжать.

Якова застали в дверях. Будто ждал их возвращения, но еще сильнее — и это чувствовалось — Марину. Приятели пообщались сдержанно — с новогоднего вечера в их отношениях возник да так и не исчез холодок. Оглядываясь, Иосиф поднялся наверх. Марина задержалась — было понятно, что Яков хочет что-то сказать.

— Хочу извиниться, Марина, и даже дважды. Наутро после Нового года, я с похмелья наговорил лишнего. Мои экскурсы в историю были неуместны. Кажется, они могли быть восприняты как дурной выпад в вашу сторону. Простите.

— Ну, допустим. А второе извинение за что?

— Собственно, за то, что тянул так долго. Сегодня вот осознал, нужно идти к вам — сейчас или никогда.

— А знаете, что поняла я в эти зимние месяцы? В этом доме вы больше друг Иосифу, чем я. Что вы не заинтересованы, а значит, объективны. И поэтому вы действительно ему товарищ, а я так, скорее…

Бродский зашумел из верхней комнаты стульями и зашумел, кажется, нарочито, — продолжила, переждав бытовой гром:

— Знаете, это важно — взглянуть на себя саму глазами постороннего. Я взглянула. Вашими. И увидела вдруг какое-то плоское, приземленное существо… Будто бы охотницу за своим бабским счастьем. Так это называется, кажется? И тут, скорее, прощения нужно просить мне.

— А вас-то за что прощать?

— Размышляла я над нашей предновогодней беседой. Товарищу, что гремит сейчас наверху мебелью, положен свой путь. И, наверное, вы правы: я — не лучший выбор для Оси. Понимая это, заранее прошу простить: я не готова от него отказаться. Я ведь женщина. Мне они тоже нужны, все эти ситцевые занавески счастья на окнах человечьей любви!

Он странно взглянул, и будто хотел что-то ответить.

— Говорите же.

— Есть люди, Марина, в которых словно бы пылает огненная нить, — за ней-то они и следуют. Имеется она и у вас. Неважно в чем она выражается. Я вам высказывал, да. Не всегда был с вами согласен — да! И все же желаю прислушиваться к себе, кто бы и что вам ни говорил. И пусть горят синим пламенем несогласные — на вашем пути их будет много.