Книга Бродский, Басманова, третий, страница 51 – Рамиль Халиков

— Анна Андреевна, для меня это величайшая честь. Писать ваш портрет всегда было мой мечтой!

— Ну, хорошо, хорошо. Честь так честь. А теперь идите. Ступайте, пока я не наговорила тут лишнего. Нет, стойте, спрошу еще: вам понравился вечер? Кто-то запомнился?

И можно было вспомнить о ком угодно, но в памяти всплыл почему-то тот старик-графоман с чудовищными стихами — верно, физик и друг хозяина дачи. Как еще он мог сюда попасть? Комментируя его вирши, Марина не удержалась от смешка — осеклась под жестким взглядом Ахматовой.

— Плохие стихи? Графоман?! — возвысила поэтесса голос. — А теперь послушайте вот это…

Она задумалась, будто перебирая в памяти листки невидимой рукописи. Вскинула подбородок и прочла несколько строф — ошеломительных, ярких, какие могла писать только юность. Читала, молодея голосом, на глазах превращаясь из Анны Андреевны просто в Анну. Закончив, взглянула требовательно:

— Что, скажете — плохая поэзия?!

— Нет, — Марина покраснела. — Эти действительно прекрасны. Но…

Запнулась, не зная, что сказать. Вместо нее продолжила Ахматова:

— Этот человек — мой старый друг. В поэтическом отрочестве он был прекрасен. — Тяжело помолчала, будто не зная, как сформулировать: — Знаете, у некоторых не получается войти в возраст достойно. Они дурно выглядят в летах. Так же и у поэтов — у некоторых не получается стареть. Точнее — их поэзия стареет вместе с ними, я бы даже сказала, чудовищно дряхлеет.

— Но почему так, Анна Андреевна?

— Почему? Почему… Вот на ваших сеансах и обсудим. Идите уже. Я устала. Как вернетесь в Ленинград — жду звонка.

Незаметно про себя выдыхая — справилась! — Марина почти бегом бросилась вон из комнаты.

10.

Прокричал вороньим гаем март. Закончились их дачные дни, собраны были вещи — на жилище, как занавес, опустилась усталая пауза. В час перед отъездом Иосиф предложил выйти к морю, — «попрощаемся, Мэри, со стихиями».

Вошли в лесополосу, ведущую к водам, и на Марину сошло вдруг умиротворение: как если бы оказалась в давно забытой точке покоя. Будто сошли с электрички на пустынной станции с ее медленным воздухом, и вот уже замедляются собственные шаги. Их вынесло к берегу, как выносит волна пару щепок — но с другой, сухопутной его стороны. И вставал вопрос: что сейчас перед ними? Край моря или суши?

Кажется, их отношения приблизились к важной границе; и то счастливое, что утвердилось в их жизни за последний год, могло быть смыто внезапным штормом. Что это за шторм? И не она ли сама окажется его причиной? Прав ли был Яков, когда утверждал, что Иосифу нужна другая? Припомнила, впрочем: не говорил этого впрямую, но, конечно же, имел в виду.

А может, и не шторм угрожает кораблю — а солнце и штиль, от которого впадают в отчаяние даже самые сильные паруса?

Зимний покров еще лежал кое-где на пляже. Вдоль береговой линии тянулись нагромождения льда, но море уже пробуждалось, прорывалось одиночной волной, пытаясь достать до талого снега.

— Вот и весна, Ося.

— А все же жаль уходящего, Мэри, жаль зимы… В мировоззренческом, хочу заметить, смысле. Когда жизнь входит в холодную пору, возникает будто бы поле предопределенности. Как во взбаламученной воде опускается на дно взвесь.

— Не поняла. Что ты имеешь в виду?

— Зима срывает покровы, обнажает скрытое. И, кстати, это неплохо для творца. Жизнь подходит к какому-то краю, застывает в последнем пределе… Хорошо это понимаешь, когда гуляешь бездумно, бесцельно — как мы сейчас. Особенно на природе. Когда видишь, как раскинулись черно-белые земли, ты вообще понимаешь о жизни чуть больше. И осознаешь вдруг, что играешь в какие-то черно-белые клетки… В шахматы, что ли, с самим дьяволом: твоя воля против его замысла.