Онлайн книга «Бродский, Басманова, третий»
|
— Но ведь стихи можно сочинять и счастливому… — Есть такие, знаю. Как же их мало! Кушнер. Тихий, славный мальчик-поэт. Но знаете, он как камешек отесанный. Марина внутренне дрогнула, вспомнив, как сама вот так же называла Тищенко. — И стихи-то у него такие прекрасные, чудесные, — продолжала Ахматова, — но гладкие, гладкие. Так и вижу, как он строчит их в своем кабинете, после утреннего кофе, после душа, в халатике, почистив зубы и с благостной улыбкой на лице. Но Иосиф — он другой. Он так не сможет. Говорят, между ними есть дружеская связь. Странно слышать, настолько эти двое противоположны друг другу. Они ведь с разных полюсов. Они враждовать должны люто, но ведь дружат. — А Бобышев? Как-то странно глянув на Марину, Ахматова сказала: — Бобышев… Да-да… Его беда, боюсь, в том, что он застрял ровно посередине. Душой-то он ближе к Иосифу, потому они и дружны. Но ему боязно. Он хочет жить, как Кушнер, а испытывать страсти, как Бродский. Но ведь это невозможно! Она помолчала, и задумчиво пожевав губами, как-то по-стариковски, треснувшим голоском добавила: — Знаете, в каком-то смысле в каждом из нас, в каждом поэте обитает свой Кушнер. Думаете, его нет у меня? Есть, да еще какой! И я всегда, всегда боялась, что мой внутренний соглашатель меня одолеет. Вспоминала на днях вашу тезку — я про Цветаеву, конечно же — как же страстно, как больно она умела жить! Как умело искала беды! Я ей завидовала даже. И боялась, всегда боялась, что захочу иного, благостного исхода своей жизни. Но, к счастью, я совершенно бездарна в этом отношении, — она благодушно рассмеялась, — и даже если бы захотела, не смогла бы одарить себя благополучием. — Так вы несчастны? — Не слишком счастлива — так будет вернее. Как-то все неважно, муторно, тяжело в моей жизни, — огляделась с горечью. — Ведь даже эта комнатка не моя. Живу приживалкой. И у кого? У дочери своего третьего, не вполне даже мужа. Ведь я ей никто, но терпит. А что сын мой, спросите вы? Известно ли вам, что я проклята собственным чадом, не звонит, не пишет, не видимся. Бед в моей жизни было не счесть. Но я поэт. А значит и слава Богу! Слава Богу! Ахматова горестно замолчала. Склоняя голову, она будто пыталась замкнуться в себе, но неудачно: что-то в ней полыхнуло, и, словно опалившись этим внутренним огнем, заговорила почти гневно: — Но послушайте! Это не должно быть игрой, театром, поймите… Хотите причинить ему боль — путь прольется кровь. Стихи пишутся кровью! И знаете почему так говорят? Поэзия стоит на крови. У хороших стихов всегда ее привкус. Хотите уйти к другому — уходите по-настоящему, влюбляйтесь и уходите… Анна Андреевна сейчас говорила так, будто Марина уже согласилась с ее странным призывом пойти отнимать счастье у Бродского. — Но никогда, слышите, никогда он не должен почувствовать хоть нотку фальши в вашем поведении. А значит — делайте все по-настоящему, всерьез. Если ваше поведение будет игрой — этим обессмыслится и все сделанное, вы только причините ему боль, ему и себе, но стрела, пущенная вами, не достигнет цели… — Вот теперь я, кажется, поняла вас. Поняла. Но я не буду терзать его изменами, уходами. Не смогу, нет. Я люблю Осю! — сказала Марина. И последняя фраза прозвучала, пожалуй, наивно, беспомощно, даже пошло — как любые, слишком часто повторяемые слова. |