Книга Бродский, Басманова, третий, страница 127 – Рамиль Халиков

Марина понимала другое — еще немного, и он добьется своего: все вернется на круги своя.

В эту последнюю ночь Иосиф овладел ею как-то сноровисто, основательно, по-мужицки, грубо придавливая к доскам. Была в нем крестьянская сила, увлеченность собственным ритмом, легкое презрение к женскому телу; это и возмущало, и возбуждало одновременно. И даже запах — не совсем свежий, будничный запах его тела, смущавший в первые дни, был теперь желанен. Возились долго — как селянин ведет за лошадью плуг, так и он вел свою партию — основательно, глубоко погружая орудие во влажную, содрогающуюся землю. Истомленные, заснули.

А под утро он ей приснился.

Иосиф стоял у кромки свежевспаханного поля, враждебно вглядываясь вдаль, в сторону ощетинившегося леса.

— Марина! Марина! — глухо, однообразно, с тоскливой безнадежностью вскрикивал он.

Поразило, что не в своем привычном ватнике, а в городской одежде — щеголеватой, яркой, в какой прежде не видела никогда. Подошла сзади:

— Ты чего раскричался?

Вздрогнул, оборачиваясь, по лицу расплылась улыбка:

— Ах, вот ты где! Вот ты где! Я за тобой приехал!

Фраза поразила ее даже во сне.

— За мной?! Но я у тебя в гостях!

— Я за тобой приехал, — все повторял он, обнимая, стискивая до хруста костей, — слышишь, за тобой!

Проснулась — в темноте и в тревоге, гулко колотилось сердце, отбивая серебряными молоточками в темя. В одном из окошек избы намечался рассвет, другие же были еще темны: она словно продолжала смотреть сон. Деревня оживала. Брехливая собака забивала в дальние пласты Вселенной, нависающие над деревней, отчаянные, звонкие гвозди лая. Пробуя голос, вскрикивали петухи, на заднем дворе мычала корова, звякало ведро — Пестеревы готовились к утренней дойке.

Иосиф спал крепко, безмятежно, счастливо — совсем не похожий на гонимого поэта. Вспомнилось: «Марина, здесь такой здоровый сон!» Немного повозившись, заставила заснуть и себя: перед дорогой следовало набраться сил.

6.

Деревенское молоко не нравилось ей никогда. Было чувство брезгливости к тепловатой жидкости, только лишь вынутой из внутренностей буренки. Но было утро прощания, Иосиф, сбегав куда-то, вернулся с оттопыренным у пуза ватником — торжествующе вынул трехлитровую банку, наполненную белым.

— Вот! Настоящее, парное… У Пестеревых уж, поди, второй надой. Будешь потом рассказывать!

Иосиф сдвинул в сторону листки своих черновиков, заполнил грани стакана. Взяла его двумя руками, поднесла к лицу, подняла плечи, зябко и благодарно, задумалась. Не кофе в постель, но почти. Приятно. Сделала несколько глотков, затем еще — борясь с глухими спазмами отторжения, стараясь, чтобы этого не почувствовал Иосиф.

— Спасибо!

Поставила недопитую посудину на стол. Он внимательно смотрел на ополовиненное стекло, будто решая вечную дилемму — наполовину ли полон этот стакан или же пуст? Теперь-то, после нескольких дней, проведенных вместе в этой избе?

— Не понравилось?

— Что ты! Оно замечательное!

— Скоро будет машина.

Произнес со значением в голосе, намекая — кое-что осталось недоговорено.

— Да. Готова.

Ответствовала, как бы и не замечая его интонаций.

— Посидим на дорожку?

— Отчего ж не посидеть.

Простой народный обычай «посидеть на дорожку», в городе ее раздражавший, здесь воспринимался как должное. Марина села на «свой» топчан, рядом с собранным чемоданом. Иосиф передвинув стул, чтобы быть перед ней. Смотрел на нее прямо, спросил, наконец: