Книга Бродский, Басманова, третий, страница 126 – Рамиль Халиков

Не упоминать это имя в разговорах, пусть даже изредка, они не могли. И всякий раз Марина шла на уловку, складывала брови жалостливым домиком, словно речь о коте, оставленном на время соседям — но трюк не срабатывал. Иосиф только хмурился, само имя причиняло ему страдание — произнесенное пусть и в уничижительном аспекте.

— Митя… К черту Деметра. Пусть горит в аду!

И кажется, у него возникло впечатление, что про Митю она упомянула специально, в пику его библиотекарше.

— Ну я не могу так.

— Со мной могла… Прости. Сорвалось.

После паузы, желчно:

— И я же еще должен просить прощения!

Но затем снова:

— Нет, все же прости…

Жарче, активизируясь, вновь запуская руки к ее телу:

— Ну извини, ляпнул, да.

Поцеловал ее — что ж, ответила. Попытался истребовать еще — отвернула его голову в сторону. Истомленный страстью, с расплющенными о ее пятерню губами Иосиф смотрелся смешно — покатилась сдавленным смехом. Завязалась простая любовная борьба, в которой Марина сдавала свои территории постепенно, с наслаждением оттягивая неизбежный финал. И когда почти готова была сдать пределы — сорвалась, с легким смешком, с постели, выбежала в центр избы. Цитата с картины Кранаха-старшего, любимой ими обоими, вырвалась сама собой:

Тут только поняла, что и сама, как дева на той картине, стоит почти голая, в избе — почти темень. Темень плотная, деревенская, обхватывающая ее тело как полупрозрачная ткань. И казалось, должен сорваться за ней, догнать со смехом, но Иосиф безмолвствовал.

— Ты и есть Венера, — откликнулся наконец. — Радость Кранахова…

И добавил:

— А ну-ка отойди… Назад, отступи назад! — Иосиф делал нетерпеливые жесты обеими руками, будто выталкивал в самую темноту.

Марина сделала шаг назад.

— Дальше!

Отступила еще и на нее пал пучок лунного света.

Иосиф смотрел, казалось, с благоговением — на тело, светлеющее под лучом в темноте избы.

— А помнишь, как ходили на Данаю?!

— Конечно, Ося…

— Вот сейчас, именно сейчас я и понял тот сюжет! Ведь свет, падающий на Данаю, это не только о Боге. Это обо всех. И о нас с тобой… Я луч, а ты есть то, что должно, просто обязано принять этот луч.

— Иосиф Бродский — луч света, одаряющий собой убогую тьму, так? И не сомневалась…

— Нет, ты не понимаешь!

Бродский вскочил, ежась, заходил перед ней полуодетый, взад-вперед.

— Мужчина лишь тогда становится равен Богу, лишь тогда становится Юпитером, когда у него есть точка проекции. Ты — моя точка проекции, ты! Это как в кинотеатре! Люди сидят на каком-нибудь «Гамлете», смотрят свое кино. Ты полотно, я луч. Пронзая темноту, сияние нисходит на полотно — так и случается фильм. Но мерцание кинопроектора без полотна — мельтешение света, уходящее куда-то вдаль. Свет, рассеивающийся во тьме. Понимаешь?

Он беспокойно оглядывал ее, ожидая отклика, каких-то слов.

— Но и полотно без луча, пойми ты это, наконец, Марина… Лишь только кусок материи. Тряпка, висящая в темноте, не более.

Выступила к нему из своей глубины, обняла. Вдруг показалось, что не сможет исполнить свой замысел с задуманным разговором — просто потому, что не хочет.

— Фильму жизни моей без тебя, Мэри, не быть. Да, я — свет. Чувствую это. Но без тебя я — бессмысленный пучок света, непонятно откуда возникший, не знающий, куда ему приткнуться. Понимаешь?