Книга Бродский, Басманова, третий, страница 116 – Рамиль Халиков

— Коноша!

Вглядевшись в недвижный профиль Марины, застывший, как на медальоне, сказала мягче:

— Коноша… Девушка?

— Да? — Марина очнулась от мыслей, нервно повела руками.

— Подъезжаем!

Привокзальная площадь была пустынна, если не считать каменного, замершего в тяжелой походке вождя. Серый лицом, он придирчиво вглядывался в станционное здание — на гигантском агитационном щите, занимающем полстены, красовалась его же собственная голова, только розовее и в профиль. Под щитом раскрылась дверь, вышел первый человек из прибывшего поезда, повертел мохнатой шапкой, пошел в сторону; вслед за ним, как пасту из тюбика, здание выдавило еще нескольких, а затем и еще. Пассажиры разбредались под гул невидимого, набирающего ход за зданием вокзала московского поезда, что минутами ранее отторг, выбросил их на платформы.

Когда отгрохотали последние вагоны, в дверях появилась и Марина. Осторожно прикрыла тяжкую створку. И куда теперь? Вспомнив наставления Иосифа, «от двери направо, Марина», побрела к железной, выкрашенной в зеленое, остановке. Автобусы в деревню не ходили, но, по уверениям Бродского, даже с утра здесь можно было словить попутную машину.

В дороге думала о Мите — тем чаще, чем дальше от него, и вот вспомнился вновь. Сидит за рабочим столом, косо обернувшись, недоумение в глазах: мгновением ранее сообщила, что им следует взять паузу. Она уедет на несколько дней или больше; хочется побыть одной… Покачал с сомнением головой. И куда? Вопрос резонный, но не хотела бы обсуждать. Это пауза, Митя, только пауза. Решено? И да, он не должен ее искать. Отвел глаза, не стал спорить, выяснять. Понимал ли тогда, что собралась к Бродскому? Вряд ли. Кажется, больше напрягло другое: впервые за год совместной жизни Марина вела себя отчужденно, что-то скрывала.

И вот она здесь, в Коноше. Былая решимость, почти одержимость предстоящей встречей с Иосифом, решимость, что она копила несколько месяцев и которую так бережно лелеяла в последние часы, пока поезд мчался к Норенской, улетучилась в один миг, стоило оставить вагон. Шла к остановке, укоряя себя — поступила гадко, низко. Надо, надо было все-таки сказать Мите! С другой стороны, — как? «Я уезжаю с Иосифу. Сможешь ли проводить?» Невольно улыбнулась, представляя реакцию Бобышева. Словно в зеркале, увидела себя со стороны: утро, заледенелая провинция, молодая женщина с чемоданом и эта неясная улыбка на лице… Что она здесь забыла? Холодный воздух, казалось, становился плотнее, встала, не дойдя до остановки нескольких шагов; мягко накатила паника. Как встретит Иосиф? Столько не виделись. Жить будут вместе, в его избушке? Конечно, вместе — эхом вернулся ответ, и к лицу прихлынула стыдливая краска. И если так — как объясняться потом, по возвращении в Ленинград, с Митей? И нужно ли говорить? Но ведь узнает — шила в мешке не утаить…

Рядом тормознул грузовик:

— Девушка! — донеслось привычное, а другие слова угадывались: — Вам куда?

— В Норенскую!

Произнесла почти не раздумывая, на автомате, потому что в последние часы ехала и путешествовала именно туда; все ее мысли были связаны с этим местом — в завершающие недели зимы. Седовласый шофер оглядывал цепким, любопытствующим взглядом, в глазах читалось: городская, с поезда.

— Садитесь, — сказал он.