Книга Бродский, Басманова, третий, страница 114 – Рамиль Халиков

И уже на подходе к дому поняла, что им должно делать дальше: ей и Бобышеву. Набрала знакомый номер из телефона-автомата.

— Мы вместе, Дима, вместе, — вновь повторила Марина, ей было важно подтвердить сказанное ранее.

После встречи с Тищенко стало как-то окончательно ясно, что прошлого не вернуть. Все уже сделано. Не вымолить ей прощения, сколько ни стой у здания суда. Они с Бобышевым отделены от прежнего мира. И отныне действительно вместе, хотят этого или нет. Их просто придавило друг к другу яростью времен, силами, что куда выше. Что для ее истерзанного бурей корабля Дима ныне и якорь, и бухта одновременно.

— Но нам нужно что-то делать, — продолжала Марина. — Как-то скрыться, что ли… Меня тут девица бешеная у дома подкараулила, поклонница Оси. Думала, изобьет.

— Уехать в другой город? А работа?

— А давай снимем квартиру? — сказала она. — Где-нибудь на тихих незнакомых улицах, где нас с тобой ни одна живая душа не знает.

— Мне только что звонили, перед тобой, — сказал Бобышев. — Суд окончен.

Замерла, ожидая вердикта.

— Ему дали пять лет.

— Пять лет ссылки?!

— Высылки, если быть точным.

— А разница?

— Говорят, в нюансах, поймет только юрист, — сухо, деловито вещал из трубки Бобышев. Он словно успокоился: любимая с ним, и на ближайшие пять лет будущее более или менее предопределено. — Я займусь поисками жилища, обещаю, Марина. Рад, что ты предложила.

1.

В феврале 1965 года снег глушил землю с особенным ожесточением — яростно, неукротимо, будто в конце времен. А затем вдруг все прекратилось. К концу месяца в воздухе уже тянуло стылой весной, на земле вокруг деревьев образовались темные круги — и от них исходил незримый свет нового цикла жизни. У природы, да и у людей, пробуждались новые чувства; Марине же требовалось разобраться со старыми. С кем она сейчас — с Бобышевым? Но если с ним, то к чему эти вопросы? И зачем тогда каждую субботу срывается к друзьям на телефонные, по междугородней линии, переговоры с Бродским? Впрочем, и самой было интересно во время тех бесед — все ли сожжены занавески, правда ли, что пути назад не осталось?

Понимала, конечно, — измучила Диму новыми, неясными для того смыслами, вдруг проявившимися в ее жизни; да и сама изнурена, настало время решать.

Уже облаченная в дорожные одежды, стояла в прихожей перед зеркалом, в вечерней мгле, и поначалу не видела в нем ничего. И было не столько страшно, сколько интересно — наблюдать, как отражение все же появляется из глубины, — постепенно, словно из тумана. В последние месяцы ее будто и не существовало. Но вот начала оживать, проявляться в зеркалах — вслед за решимостью, что объяла на исходе зимы.

Она должна ехать. Ехать к нему — к Бродскому, в Норенскую. Бобышеву — не говорить.

Смотрела, как все сильнее проявляются в зеркале черты лица, дорожный плащ и даже краешек чемодана, стоящий у ног. Вглядывалась и далее, в отражения за плечом — но видела лишь темноту, неясные в ней тени: следы, должно быть, прошлых дней.

Только сейчас и осознавала, кажется, окончательно: да, уезжает. Вернется ли, нет ли. Еще мгновенье, другое — и жизнь может измениться: быстро, непоправимо, навек.

В прихожей буднично дали свет. Вместе с ним проявился и Бобышев, обнял за плечи, собираясь поцеловать — мягким движением уклонилась.