Книга Бродский, Басманова, третий, страница 115 – Рамиль Халиков

— Не надо.

Обидчиво помолчал. Хмыкнул:

— И все же не понимаю… Куда ты?

Добавил с горечью:

— Столько вместе, а ведь все еще не уверен, любишь ли меня.

— Год.

— Что?!

— Год и два месяца вместе, если точнее.

Что могла сказать еще? Но ведь должна, должна, не могли же вот так проститься. Сделав усилие, добавила:

— Люблю я тебя, люблю! Ведь говорила же…

Отвечала ему, не оборачиваясь, холодно, с отчаянием, потому что Дима был на грани безумия из-за этих внезапных дорожных сборов, а она уже у порога; должна была, обязана произносить какие-то слова. Потому что все то время, пока жили вместе, он заглядывал в глаза, требовал, искал важный для него смысл: любит ли? Потому что быть обманутым — чувствовала это ясно — было бы для него катастрофой.

В последние месяцы им было особенно сложно. Смотрела на Митю с болью — раньше для нее это был лишь поэт-ловелас, один из популярных стихотворцев Ленинграда. Но после года совместной жизни фигура Бобышева словно бы укрупнилась. Полюбила его стихи — вначале притворно, а потом и по-настоящему. Столкнувшись с этим новым для себя человеком, впустив в себя, узнав его дыхание, страсть, она чувствовала страдание за обман.

Отчетливо повеяло последней, перед разлукой, минутой — Бобышев запричитал:

— Куда ты все-таки едешь? Зачем? Надолго?

Отвечала осторожно, как бы не сорваться в преддорожный скандал:

— Нам было сложно, Дима. Следует переосмыслить… Отдохнуть, наконец, друг от друга.

Скорее, напоминала: ведь все обговорено.

— Я провожу! — вызвался в который раз.

— Нет, не нужно.

Произнеся эти неизбежные слова, даже приободрилась. Снова взглянув на себя в зеркало, и подумав лишь мгновенье, достала косметичку. Умело вонзила помаду в губы, водя по ним, как ножом — уста вспухли красным. Отступила на шаг, рассматривая алую рану на лице. В дни перед отъездом их разговоры с Митей ходили по кругу: одни и те же слова, уставала, и вот проявилось новое:

— Марина, иногда я тебя боюсь.

Признался с не просто с горчинкой, но с болью. Удивилась, конечно, взглянула на отражение своего мужчины — и на мгновение показалось, будто и нет его в этой комнате. Словно и не Митя стоит сейчас за спиной, а лишь воспоминание о нем.

— Порою мне кажется, что я выбран тобой на заклание.

Сказал, блеснув нервной улыбкой — так некстати напомнив Иосифа; и, кажется, сказано им это было всерьез.

Повернулась к нему удивленно. Обняв, шепнула кровавыми губами:

— Не бойся.

И самой непонятно, что означали ее слова. Не бойся, ты ошибаешься? Или же — не бойся, это будет не больно?

После подняла чемоданчик — и снова, снова остро объяло предчувствием, что, возможно, уходит из этого дома навсегда.

2.

Поезд «Ленинград-Котлас», замедляя ход, трясся в предутренней тьме. Перед станцией состав резко повело в сторону, затем в другую — вагоны, забывшиеся было с пассажирами в дреме, заскрипели, пробуждаясь. Марина бодрствовала давно — сидела у розовеющего окна, уже собранная. У ног — чемодан. Вглядывалась в темные деревенские избы, проплывающие мимо окон: в одной из таких живет и Иосиф. Пыталась понять, что ее ждет — и даже не в ближайшие дни, а потом, после. И все перебирала, перебирала слова трудного разговора, что им предстоит. Именно здесь, в поезде, окончательно ей явилось — вернется ли к Бобышеву, нет ли, но с Иосифом надо проститься. Прошлого не перечеркнуть. А значит — расставание. И сделать это следует именно теперь, спустя время, когда эмоции отстоялись, и Ося не срывается в крик. Расстаться им должно спокойно, осознанно, красиво, и конечно же очно — глядя друг другу в глаза. Суетливым ангелом просквозила по вагону проводница, возвращаясь, зависла над ней, возвестила громким шепотом: