Книга Бродский, Басманова, третий, страница 112 – Рамиль Халиков

— Дима, это несправедливо. Над ним устроили судилище.

— Судилище? Он там с комфортом устроился. Литературная общественность впряглась. Сама Ахматова готовится выступить в его защиту. Да что там — у него собственная стенографистка объявилась!

— Стенографистка?

— Фрида. Никто, кажется, ее не приглашал — сама вызвалась. Сидит, все за всеми записывает. Люди на нее косятся. Говорят, даже Джозефу от нее не по себе. А что касается судилища… В конце концов, его легко было избежать. Марина, вот что бы сделал любой нормальный человек на его месте?

Молчала, и Бобышев ответил сам себе:

— Нормальный человек просто пошел бы и устроился на работу! И все — тема закрыта навсегда, не было бы этого суда, не стояли бы мы здесь. Но Джозеф-фф…

Он скривил презрительно губы, и последнее буква в произнесенном имени превратилось в презрительное «ффф-у».

— Не все так просто, Дима.

— Нет! Все как раз просто: иди и устройся на работу. Он же с оскорбленным видом полезет в бутылку, начнет сражаться с ветряными мельницами. А когда властям надоест, и его упекут, он трагически будет взирать на мир сквозь решетку. И мы все будем чувствовать свою вину перед ним! Вот чего он добивается.

Внутренне соглашаясь с Бобышевым — действительно, о необходимости устроиться на работу Бродскому говорили многие, — Марина все же почувствовала потребность защитить Иосифа.

— Почему он должен ходить на унылую, нелюбимую работу? То, чего от него требуют, несправедливо!

— Мир, окружающий нас, не очень-то справедлив, Марина, — назидательно сказал Бобышев. — Но ведь это давно не новость! Если на тебя катится камень — это в высшей степени несправедливо, согласен. Но что тебе стоит сделать шаг в сторону? Простой маленький шаг, который, в общем-то, не потребует каких-то сверхусилий? Устройся ты на пару месяцев лаборантом — ведь предлагали же ему. Шум утихнет — уволишься. Но нет.

— Дима, он другой. В этом вся разница.

— Ну какой еще другой?!

— Сколько тебе было, когда умер Сталин?

— Ну семнадцать. И что?

— Вот видишь. И мне почти пятнадцать. А ему — и тринадцати еще не было, совсем ребенок. Кажется, год-два, но на деле — большая разница. В нем изначально больше свободы, больше готовности к бунту, даже из-за мелочей. Да и для нас это мелочь, а для него нет! Поэтому… Мы-то с тобой отойдем в сторонку, а он нет, он будет смотреть на этот катящийся камень — не веря, что раздавят.

— Но ведь раздавят, — тяжело, веско сказал Бобышев, глядя на здание суда.

— Это мы еще посмотрим, — неуверенно сказала Марина.

— Марина, а мы сейчас вместе? После всей этой свистопляски? — спросил вдруг Бобышев.

Понимала, почему спросил. Последние два месяца, с той ночи на даче, держалась с ним тепло, но все же поодаль. Череда событий задвинула все личное на задний план — арест Бродского, суд, его помещение в психушку… И затем еще один суд, окончательный. Все это затмило их «любовь». Для него же их отношения были вне кавычек, — мучился, переживал. Но терпел. Все время был рядом. И она ответила, сказала искренне:

— Да, Дима, мы вместе. Потерпи немного…

Он кивнул. Лицо его, гневливое, раздраженное, словно разгладилось.

— Я пойду, — сказал он. — Не знаю, как ты это терпишь, а я не могу здесь находиться.

И уже было отошел, но вернулся:

— У тебя нет ощущения, что Иосиф специально подставился? Лишь для того, чтобы стало больнее нам? Чтобы люди вскричали — смотрите, это он из-за них себя не бережет!