Книга Бродский, Басманова, третий, страница 119 – Рамиль Халиков

— Скромно, плохо живу, да? — почти с ликующей интонацией спросил он.

Вдруг поняла: не просто гордится деревенским бытованием, но и наслаждается им. Наслаждается нарочитой простотой своего существования, этой почти оглушительной для каждого городского близостью к земле. Понимала и другое — в небрежном порядке вещей комнатушки все же угадывался свой расчет. Игра тайных знаков, поманить взгляд прибывшей. Вот пишущая машинка выставлена по центру стола и зазывает вложенный в нее листок. Что ж, подошла — страница чиста, но в правом верхнем углу впечатано посвящение — М. Б. Ведь знал, не пройдет мимо. Оглянулась на Иосифа, но комментировать не стала.

— Знаешь, в окнах этой избы есть своя метафизика, — сказал Иосиф. — Бывает, лежишь на топчане с книжкой вдруг замечаешь… В четырех светит солнце, а в двух других — проливной дождь.

С тех минут, что она появилась в избе, Бродский пытался все сократить дистанцию меж ними, и вот приблизился вновь.

— Полагаю, это невозможно…

— И я так думал! И я так думал! — смотрел цепко и жадно, ощупывая взглядом. Оказался еще ближе, повторил, замедляя слова:

— И я так думал…

Сжал, наконец, за плечи, как когда-то.

— Один юный, и знаешь, почти незнакомый уже поэт, как-то написал: «Я обнял эти плечи, и взглянул…»

— Но и девочки той не существует, Иосиф. Завела ее судьба в одну странную заводь, да и провалилась та девица, ушла под лед…

— Это ничего, ничего, — торопливо сказал он. — Мы все начнем заново.

— Нет-нет, Иосиф. Не все так просто.

Вослед чуть не вылетела простая фраза: «Мы должны проститься. По-человечески. Потому и приехала». Но вырвалась, отошла к чемодану. Сказала с преувеличенным весельем:

— А знаешь, что? Давай-ка поедим. Я тут снеди тебе навезла!

Так бывает в поезде: когда теряешься перед пространствами, что нанизываются, в движении, на твой состав, нет ничего лучше простых отвлекающих маневров — вроде захода на ту же еду. Первым делом, впрочем, вынула из поклажи радиоприемник, оставленный ей когда-то Иосифом:

— Узнаешь? Возвращаю.

Следом появился сверток с подсвечниками, и еще один — со свечами:

— Подарок, держи… Как просил.

Подумала — если б не попросил, то и не привезла бы. Свечи — ни за что. Наблюдала беспокойным взглядом, как Иосиф, развернув на топчане бумагу, достает подсвечник и вот уже прилаживает к нему парафин. Вспомнилась та мерзлая и мерзкая новогодняя заводь. К лицу, заливая белым, поднялась дурнота — заметил даже Иосиф.

Не до еды. Опережая вопрос, предложила:

— Покажешь деревню?

Выскочила на воздух, одеваясь почти на ходу, сбежала со ступенек — спасаясь от тягостной неопределенности, повисшей в воздухе. Поджидая Иосифа, скосила взгляд на хозяйскую половину — и казалось, что оттуда следили в ответ. Вышел Иосиф, с какой-то обыденностью похлопал себя по карманам ватника — не забыл ли спички? деньги? — словно собрался в магазин. За околицей свернули налево — в окнах тут же возникло наблюдающее лицо. Марина недовольно обернулась, но лицо не исчезло, напротив, рядом появилось еще одно, мужское, с бородой. Видимо, те самые Пестеревы, о которых Бродский упоминал в письмах.

Шли по кромке дороги. Слаженно, не сговариваясь, продвигались вдоль домов, и оказались вдруг там, откуда и началась история поездки — у здания с надписью «Почта». Иосиф оживился: