Книга Последний Хранитель Империи 3, страница 32 – Сергей Орлов

— Что это за мясо? — спросил я, обгладывая очередную кость с жадностью голодного шакала. — Вкуснее, чем всё, что я пробовал в жизни.

— Молодой барашек, откормленный финиками и сладкими травами, — с нескрываемой гордостью ответил Мурад, поглаживая бороду. — Маринованный три дня в йогурте с чесноком, тимьяном и специями, которые собирают только в полнолуние на южных склонах гор. А затем запечённый на углях из дерева, которое растёт только в оазисах. Рецепт моей прабабушки, да покоится она с миром.

Я промычал что-то одобрительное, уже работая над следующей порцией, которая как по волшебству появилась передо мной. Мой желудок, кажется, потерял дно — он требовал ещё и ещё, словно наверстывая упущенное за все эти дни лишений, когда каждый кусок хлеба казался величайшим сокровищем.

— Якорь мне в глотку и кальмар в задницу! — прорычал Австралиец с набитым ртом, отправляя в него очередной кусок мяса размером с кулак. — Даже в Сингапуре, в заведении мадам Лу, где подают лучшую еду по эту сторону экватора, не кормят такой вкуснятиной! Клянусь всеми морскими чертями, ради такого пира стоило связаться с вами, сухопутными крысами!

В дальнем углу шатра я заметил Зару. Она стояла неподвижно как мраморное изваяние, но я кожей чувствовал её взгляд — холодный и цепкий, как абордажный крюк контрабандиста. Что-то в её позе, в напряжённой линии плеч и слишком прямой спине напрягало, словно предупреждающий звоночек, но с полным желудком и в атмосфере всеобщего праздника любые проблемы казались решаемыми, а опасности — далёкими и нереальными.

После основных блюд, когда я думал, что больше не смогу проглотить ни кусочка, появились десерты — целое войско сладостей, способное сразить наповал любого гурмана, даже такого искушенного, как столичный аристократ. Я первым делом набросился на медовые соты — золотистые, истекающие янтарным мёдом, которые подавали на серебряных блюдах, украшенных гравировкой. Первый укус, и липкая сладость потекла по пальцам, подбородку, запястьям, заставляя жмуриться от удовольствия как кота, дорвавшегося до сметаны.

Мёд здесь был совсем другим — более терпким, с отчётливыми нотками пустынных трав и редких цветов, распускающихся лишь после дождя. Не лучше нашего липового или гречишного, просто совершенно иной, с характером, словно рассказывающий историю о бескрайних песках, раскалённом солнце и редких оазисах, где каждая капля воды ценится на вес золота.

Затем пришла очередь засахаренных фруктов — инжира, сочной кураги, цукатов из арбузных корок и чего-то ещё, непривычного для моего северного нёба, с экзотическим ароматом, от которого кружилась голова. Они хрустели под зубами, взрываясь сладостью вперемешку с кислинкой, от которой челюсть сводило и в то же время хотелось ещё и ещё. Я перепробовал всё, что стояло на блюдах, запивая каждый кусочек крепким чаем с мятой и бергамотом, который только усиливал и подчёркивал вкус, словно правильно подобранная рама для картины.

Но настоящим откровением стала пахлава — слоёная, пропитанная мёдом и фисташками, с тонкими слоями теста, которые, казалось, были созданы не человеческими руками, а ангелами. Каждый слой таял во рту, оставляя послевкусие орехов, розовой воды и какой-то волшебной пряности, название которой я не знал. Даже в лучших кондитерских Петербурга, где я бывал с отцом по особым случаям, я не встречал ничего подобного. Я съел три огромных куска подряд, прежде чем желудок взмолился о пощаде, грозя взбунтоваться, если я продолжу это сладкое безумие.