Книга Погрешность, страница 49 – Э. Шрайбер

Не радужка — я специально смотрел, — а именно темнота, ровная и без края.

У всякого человека в глазу видно круглое пятно зрачка и вокруг него радужка: серый, карий, зелёный, любой. Здесь цвета не было вовсе. Только чёрное, от века до века.

Я сначала решил, что дело в освещении: он сидел спиной к свету, и в тени глаза всегда выглядят темнее. Обошёл полукруг и посмотрел с другой стороны.

Так же.

Тогда я стал искать объяснение и нашёл сразу три.

Первое: болезнь глаз, есть такие, я слышал. Второе: он просто очень темноглазый, а щель узкая, и края радужки не видно. Третье: я себя накручиваю после пяти бессонных ночей.

Все три были разумны. Ни одно меня не убедило.

Потому что тревожило меня не то, что я видел, а то, что я чувствовал, — а с этим у меня всегда были сложные отношения.

Я не доверяю чувствам. Чувство — это вывод, сделанный без предъявления оснований, и в девяти случаях из десяти оно оказывается ерундой.

А в десятом оно оказывается тем, что ты заметил и не успел осознать.

Отличить одно от другого нельзя. Можно только записать и ждать.

Так что я записал — не углём, а у себя в голове, но по всем правилам, как записывал бы расхождение в замерах.

Первое: глаза без видимой радужки, при постоянно приоткрытых веках.

Второе: он не переводит взгляд, а поворачивает лицо. Все шесть раз, что я успел заметить.

Третье: сухая обувь после целого дня по грязи под дождём.

Четвёртое: пришёл оттуда, откуда не приходят.

Пятое: обошёл посёлок верхом по гряде, потеряв двое суток, — ради погоды. Объяснение хорошее. Настолько хорошее, что я поймал себя на желании его перепроверить.

Шестое, самое неуловимое: он ни разу не переспросил. Ни у Асгейра, ни у старейшин, ни у крикунов из среднего края.

Люди, которых расспрашивают шестьдесят человек сразу, обычно переспрашивают: «что?», «как вы сказали?». Он отвечал сразу, каждому, и ни разу не сбился, кто о чём спросил.

Я перечитал этот список мысленно и остался им недоволен.

Шесть пунктов, и все — не улики. Больной глазами человек в хорошей обуви с крепкой памятью, пришедший плохой дорогой и не любящий терять время. Каждый пункт объясняется по отдельности в два слова.

Вместе они не объяснялись никак.

Ровно та же беда, что и с мёртвой водой: набор мелочей, из которых по одиночке ничего не следует, а вместе получается что-то, чего я не могу определить.

Я подумал, что это, наверное, и есть моё главное невезение в этой жизни: я умею собирать такие наборы и не умею делать из них выводы.

Он ушёл в дом Асгейра — старейшины решили, что чужака надо кормить, а не гнать, и решили это, кажется, в основном потому, что гнать человека, пришедшего с севера, никому не хотелось.

Полукруг рассосался.

Я пошёл обратно в мастерскую и на полдороге, у сушильных навесов, обнаружил, что он идёт рядом.

Не догнал — именно шёл рядом, как будто нам по пути, хотя ему по пути не было.

— Ты смотрел на мои глаза, — сказал он.

Я не сразу нашёлся.

— Извините.

— Не извиняйся. Все смотрят. — Он сказал это без всякой обиды, буднично, как говорят о погоде. — Просто обычно смотрят и отводят. А ты смотрел, потом обошёл и посмотрел снова.

— Я проверял освещение.

Он остановился.

Повернулся ко мне целиком — не глазами, а лицом, как поворачивался ко всем.

— Проверял освещение, — повторил он.