Книга Погрешность, страница 48 – Э. Шрайбер

Кто платит. Что это за город. Зачем городу вода. Почему с севера, если идёт с юга.

На последний он ответил так:

— Я дошёл до конца берега и повернул. Смотреть надо было и там.

— Мимо нас ты, значит, прошёл, — сказал Асгейр. — Наверх. И не зашёл.

— Не зашёл, — согласился чужак. — Обошёл верхом, по гряде. Двое суток лишних.

— Почему?

— Потому что стояла погода. — Он сказал это ровно, без всякого извинения. — Мне надо было дойти до конца берега, пока она стоит. Зайти к людям — это день, если не два: накормят, расспросят, поведут к старейшинам. Я бы потерял погоду и не дошёл.

Асгейр смотрел на него долго.

— Разумно, — сказал он наконец, и по интонации было ясно, что «разумно» и «мне нравится» — не одно и то же.

— За Плечом? — спросил кто-то из старейшин.

— За Плечом.

— Там нет тропы.

— Там есть тропа, — сказал чужак. — Плохая.

И больше про это не сказал ничего, а Асгейр, посмотрев на него несколько ударов сердца, почему-то не стал переспрашивать.

Зато переспросили другие.

— Ты шёл мимо седьмой вышки, — сказал кто-то из среднего края. — Мимо шестой. Мимо четвёртой. Тебя видели. И ты пришёл в тот самый месяц, когда у нас в воде завелось это.

— Пришёл, — согласился чужак.

— И тебе не кажется, что это странно?

— Мне кажется, что это ровно наоборот. — Он повернулся на голос. — Я шесть недель иду за мёртвой водой. Если бы я пришёл туда, где её нет, вот это было бы странно.

По полукругу прошёл смешок — короткий, недобрый, но всё-таки смешок, и напряжение чуть спало.

— А чего у тебя ножа нет? — спросил кто-то ещё.

— Есть. В мешке. — Чужак чуть повёл плечом. — Я не воин и ношу его для верёвки и хлеба. Если войду в дом с ножом на поясе, у вас на севере это, насколько я успел выучить, читается неправильно.

Тут в разговор вступила Астрид.

Она стояла всё это время молча, опираясь на палку.

Я знал её два дня как человека, а не как фигуру на площади, и уже понимал: она молчит не от растерянности, а потому что слушает.

— Как ты прошёл за Плечом? — спросила она.

— Плохо, — сказал чужак. — Двое суток. Один раз чуть не сорвался.

— Мой муж пробовал пройти за Плечом, — сказала Астрид. — Второй муж, не первый. С тремя людьми и с верёвками. Они вернулись через день и сказали, что там пройти нельзя.

Полукруг затих.

— Значит, они пробовали не там, — сказал чужак.

Спокойно. Без вызова.

Астрид смотрела на него долго — дольше, чем смотрят на человека, которого проверяют.

— Возможно, — сказала она наконец. — Он вообще был не самый упорный человек.

И повернулась к Асгейру:

— Накорми его. И положи спать у себя, а не в общем доме. Не потому что не доверяю. Потому что у нас сейчас люди дурные, а он у нас гость.

Я тогда подумал, что это была самая короткая и самая полная защита, какую я слышал в своей жизни.

Я стоял в задних рядах, держался, как велел Брин, поодаль и смотрел.

И чем дольше смотрел, тем сильнее мне становилось не по себе.

Дело было в глазах.

Точнее, в том, что глаз я не видел.

Он держал их приоткрытыми. Не прищуренными, как щурятся от солнца или от ветра, а именно приоткрытыми — ровно и постоянно, будто ему так удобнее.

Веки опущены до половины и дальше не поднимаются. При разговоре он поворачивал к собеседнику лицо целиком, а не переводил взгляд.

В той щели, что оставалась, было темно.