Книга Погрешность, страница 51 – Э. Шрайбер

Он двинулся дальше по тропе, потом обернулся.

— Стейн, сын Хальвара.

— Да.

— Твоя тварь. Которую убили на причале. Её ещё не сожгли?

— Нет. Завтра.

— Проводи меня к ней утром, — сказал Кассий. — И захвати то, чем ты меряешь.

Он пошёл к дому Асгейра.

Я стоял на тропе, пока он не скрылся, и разбирал по частям всё, что сейчас произошло.

Сухая обувь. Тропа за Плечом, которой нет. Глаза без радужки. Имя, которое он назвал ненастоящим прежде, чем его успели спросить. Карта с цифрами по дням — такая, каких в трёх фьордах не делает никто.

И то, что за весь разговор он ни разу не спросил меня о вратах.

Все спрашивают. Не сразу, не прямо, но спрашивают — это первое, что человек в клане хочет знать про другого человека.

Он не спросил.

Зато спросил, чей вывод про лёд.

Я стоял на холодной тропе и понимал, что боюсь его — и одновременно, что он первый человек за шестнадцать лет, который разговаривал со мной так, будто у меня могут быть ответы.

Обе вещи были правдой.

Я пошёл домой, и всю дорогу у меня в голове крутилось одно.

Двадцать четыре дня.

Отец слушал молча.

Я выложил всё: карту, отметки по дням, границу, скорость, поправку на последние четыре дня.

Начертил углём на доске то, что запомнил. А запомнил я почти всё: смотрел на эту карту сотню ударов сердца, а для карты с цифрами это много.

Хельга стояла у стены и не перебивала. Мать села.

Когда я закончил, отец долго смотрел на доску.

— Двадцать четыре дня, — сказал он.

— Если скорость не вырастет ещё.

— А она вырастет?

— Она уже росла один раз, — сказал я. — Оснований думать, что перестанет, у меня нет.

Отец потёр лицо ладонью.

— Ты понимаешь, что это значит для Совета? — спросил он.

Я понимал. Я об этом думал всю дорогу от сушильных навесов.

Совет Фьордов через четыре дня. Съезжается не наш посёлок — съезжается весь клан.

Дома со всех шести берегов, сотни посёлков вдоль побережья, сотни тысяч человек. У каждого дома свои лодки, свои воды и свои давние счёты.

Я никогда там не был и до этой осени не очень понимал, зачем оно вообще нужно раз в десять лет.

Теперь понимал.

— Это значит, что говорить надо не о голосах, — сказал я. — Это значит, что через двадцать четыре дня мёртвая вода придёт сюда. А потом — южнее.

— Это значит больше, — сказал отец. — Подумай, кто нас предупредит.

Я открыл рот — и закрыл.

Севернее нас нет никого.

Это я знал всю жизнь, как знают, что вода мокрая.

Наш фьорд последний. Дальше — северная линия, семь вышек на день пути, и Плечо, за которым берег обрывается. Ни одного двора, ни одной лодки, ни одной живой души.

Все прочие посёлки клана — к югу. Сотни посёлков вдоль всего побережья, и от каждого до соседнего день-два пути, и все они узнают о беде тогда, когда она до них дойдёт.

— Мы первые, — сказал я.

— Мы первые, — повторил отец. — Всегда были. Об этом просто никто не думает, пока с севера не приходит что-то, кроме погоды.

Он встал.

— И вот что скверно, — сказал он. — Если она идёт на юг, то после нас будут Тресковый фьорд, потом Три Камня, потом весь средний берег. Это... — Он поискал слово и не нашёл. — Это очень много людей, Стейн.

Хельга у стены произнесла, ни к кому не обращаясь:

— На Совете будет одиннадцать домов только от нашего берега. А берегов у клана шесть.

Я никогда не считал, сколько нас всего. Не потому, что не умею считать, — просто мне это ни разу не было нужно.