Книга Погрешность, страница 219 – Э. Шрайбер

Перед уходом он подошёл к волокуше с Кассием и постоял над ней.

Довольно долго. Он ничего не трогал и ничего не говорил, просто смотрел на спящего человека сверху вниз.

Я стоял в трёх шагах и не знал, надо ли мне уйти.

Потом он сказал — не мне, скорее себе:

— Второй раз вижу такую глупость за жизнь.

И ушёл, не объяснив, что именно видит второй раз.

Он ушёл раньше остальных, и забрал с собой двадцать человек. Я стоял и смотрел, как они уходят по светящемуся льду в сторону кромки.

Двадцать человек на два дня пути, где мы шли восемьюстами и потеряли шестьдесят одного.

Я подумал об этом и не почувствовал ни зависти, ни злости, а только то, что нам про них ничего не известно, но всё же я благодарен им за то, что они вообще пошли с нами в поход.

Больше двухсот за этот день. Из наших пятидесяти — двенадцать и Бродир тринадцатый.

Южан считали отдельно, и они своих не называли вслух.

Я попробовал сосчитать сам, по головам, пока они складывали. Дважды сбился и бросил.

Не потому что много. Потому что они все были одинаково одеты, и я не мог отличить в общей куче того, кого уже посчитал, от того, кого ещё нет.

Более двухсот из шестьсот с чем-то. Я развернул это число в уме так и эдак и понял, что на самом деле мы отделались малой кровью.

Мёртвых складывали до темноты.

Их выкладывали рядами, головами в одну сторону, и место это заняло прилично.

Бродира положили в третьем ряду сверху.

Осенью он стоял так же у груды, в десяти шагах, и простоял до конца.

Тогда он сделал два шага к моей матери и вернулся обратно, так ничего и не сказав.

Теперь так же стоял я.

Я не отмерял десять шагов специально. Просто потом прикинул и понял, что стою примерно на таком же расстоянии, а рядом с ним находятся его люди.

Ночевали там же, недалеко от купола.

Костры жгли экономно, ведь нам ещё как минимум одну ночь ночевать по дороге обратно. Большая часть дров у Асгейра. Конунг тогда не солгал: столько лодок для обратной дороги уже не пригодится.

Люди ложились кучами, по трое и четверо, прижимаясь друг к другу, чтобы сохранить тепло. Раненых уложили в середину. Их оказалось даже меньше, чем было до боя: одна из тварей добралась до раненых.

Кольгрима в ту ночь обходили стороной.

Не из уважения. Просто никто не знал, как теперь к нему обращаться: он стал старейшиной дома в двадцать шагах от ямы, без Совета, без слова и без свидетелей, кроме тридцати восьми уставших человек.

К нему подошли двое из его дома и спросили про завтра.

Он ответил им коротко и по делу — куда встать, кому нести. Они кивнули и ушли.

Я смотрел на это и вспомнил, что обещал Бродиру помогать ему первое время.

Совет будет весной. До весны надо ещё дожить.

Купол стоял.

В темноте его стало видно гораздо лучше. Днём сперва он был почти прозрачный, а потом мутный и сливался с облачным небом, а ночью по нему шло свечение — не яркое, слабее, чем светил лёд ещё вчера, — и оно ползло по кругу, всё время в одну сторону.

Кассий не приходил в себя.

Я лежал рядом с волокушей и слушал, как он дышит, и раза три за ночь трогал ему шею, чтобы убедиться, жив ли он вообще.

Дышал он ровно. Слишком ровно для человека, который днём испарял под собой лёд.

Один раз он что-то сказал, и я не смог разобрать.

Кольгрим подошёл посреди ночи и сел с другой стороны от волокуши.