Книга Погрешность, страница 217 – Э. Шрайбер

Я упал на бок и смотрел со льда снизу вверх.

Тварь была уже в прыжке.

Она схватила его сверху, и пасть сомкнулась не на плече и не на руке.

Она схватила его от шеи вниз, поперёк, захватив половину груди.

Я услышал, как это звучит, и с тех пор долго не мог слышать, как рубят мясо на колоде.

Он не закричал.

У него в правой руке был клинок, он нёс его всё это время обнажённым. Он поднял руку и воткнул его твари под голову, снизу, в то мягкое место, которое я нашёл на разделке осенью.

Он всадил его по рукоять.

Тварь разжала пасть.

Дальше на неё навалились все, кто был рядом, и я не считал ни ударов, ни людей, и не помню, кто её добил.

Бродира положили на лёд.

Он был ещё жив. Из рта медленно текла кровь, и он постоянно крутил головой, будто бы кого-то искал.

Кто-то попытался зажать рану — неумело, и у него тряслись руки. Кольгрим оттолкнул его.

Там нечего было зажимать, и Кольгрим это увидел раньше всех.

Кольгрим сел с одной стороны, я с другой, и Бродир перестал крутить головой.

Он посмотрел на меня, потом перевёл глаза на Кольгрима.

— Ты помнишь, о чём мы с тобой договаривались?

Голос был тихим и слегка хлюпающим.

Кольгрим не сказал ни слова. Он медленно кивнул.

Бродиру этого хватило.

Он повернул голову ко мне.

— Стейн.

— Да, слушаю.

— Я отдал тебе долг?

Я не понял сразу.

Я стоял на коленях в его крови и думал о том, какой долг. И до меня дошло не сразу.

Долгом он считал не свою вину. Долгом всё это время он считал поступок моего отца.

Отец закрыл его собой на площади. Он оттолкнул Бродира ровно так же, как Бродир оттолкнул меня. Он не мог отдать долг моему отцу. И всё это время считал своим долгом защищать меня в походе.

Он отдал долг мне.

— Прости, — сказал он. — За отца. Я знаю, что уже просил. Но прошу ещё раз.

Я открыл рот, чтобы что-то ответить.

Я до сих пор не знаю, что собирался сказать ему, потому что не успел сказать ничего. Он ушёл раньше, чем я нашёл слово, и лицо у него при этом не изменилось, он по-прежнему будто бы смотрел на меня.

Просто взгляд его потух.

Кто-то говорил мне, чтобы я вставал.

Я продолжил сидеть на льду и не мог разобраться в своих чувствах к этому человеку.

Осенью я собрал против него дело. Двадцать три дощечки. Я знал, что он продал вторую лодку тайно, знал, что из-за него в линии вышел разлад, и знал, чем это кончилось для нас всех.

Он приходил сам и предлагал заплатить кровью. Я ему отказал.

Я отказал не по доброте душевной. Я отказал потому, что его кровь мне была не нужна, а нужен был дом на двадцать дворов, который иначе растащили бы на доли.

И он пожертвовал собой, закрыв меня, как когда-то его закрыл мой отец, и теперь я понимаю, что чувствовал Бродир всё это время.

Все шли вразброд, все устали, никто не смотрел по сторонам. Если бы он просто крикнул, я бы, может, успел, а может, нет, и никто этого не знает.

Он не крикнул. Он шагнул, оттолкнув меня.

Я пробовал понять, сколько времени у него на это было.

Тварь взяла разбег и прыгнула. От разбега до прыжка — удар сердца, может, два. За это время надо было услышать, обернуться, увидеть, сообразить, кто где стоит, и сделать шаг в мою сторону.

Я считал и не сходилось. Слишком много решений на два удара сердца. Значит, он не решал. Значит, он сделал то, что сам счёл единственнно верным.