Книга Погрешность, страница 222 – Э. Шрайбер

— Совсем?

— Совсем. — Он потёр колено. — Мы шесть дней ходили по льду и по воде, и ни одной.

Я понял, что он говорит не совсем про дозор.

— Ты бы там ничего не изменил, — сказал я.

— Может, и нет.

Он посидел ещё.

— Двое умерли. Обмороженные. Той ночью их нашли другие дозорные, которые должны были смениться, но так и не дождались смены, взяли ещё людей и пошли по маршруту искать. Мы их сожгли на следующий день, дров на двоих хватило.

— И правильно сделали.

— Я знаю, что правильно, — сказал он. — Я тебе не за одобрением это рассказал.

Двести человек, которые остались, не видели ничего.

Они спрашивали, что случилось и как прошло. Осторожно, поодиночке, не у Ольгерда и не у Кольгрима, а у тех, кто помоложе и кто охотнее расскажет.

Спрашивали не то, что нужно. Про тварей, про Кассия. Обсуждали историю с драконом и конунгом, и правда ли конунг рубил голову полдня.

Про то, сколько нас не вернулось, не спросил никто.

Они и так это видели, но почему-то никто не посчитал нужным спросить.

Кассий заговорил в тот вечер первый раз за два дня.

Он подошёл к нашему костру. Садился он забавно, как человек, что не привык много ходить и решил походить по горам весь день, а на следующий день не может ни согнуть, ни разогнуть ноги.

— Те, кто здесь оставался, — сказал он. — Они смотрели в воду?

— Да, дозор шёл непрерывный. Шесть дней.

— И?

— И ничего, ни твари, ни рыбы.

Кассий кивнул и больше не стал ничего спрашивать. Он смотрел за кромку, туда, где уже темнело.

Я ушёл к своей лодке и смотрел на банку, на которой углём было четырнадцать имён.

Уголь размазало. Ветер и крошка, и то, что дерево на морозе живёт своей жизнью.

Разобрать можно было лишь девять.

Я взял уголёк из костра и постарался обвести все четырнадцать заново, а потом сел и стал дописывать остальных.

Торкель подошёл, когда я начал второй десяток, и называл имена, которые обещал.

Имён, которые я знал, оказалось двадцать девять.

Я написал все двадцать девять. Дальше начинались люди, которых я видел каждый день и не знал, как их зовут, и с этим мне помогал уже Торкель.

Писал я долго. Банка кончилась раньше имён.

Тогда я перешёл на борта и стал исписывать их, и Асгейр меня не остановил, хотя всё видел.

Кольгрим подошёл, когда я уже дописывал.

Постоял, посмотрел, как я вожу углём, и сказал:

— На моей лодке тоже есть банка.

— Я знаю.

— Я плохо пишу углём.

Он сказал это без всякого стыда, просто как называют размер сапога.

Я взял уголёк и пошёл с ним.

Имён у него оказалось девятнадцать, и все девятнадцать он назвал друг за другом по памяти. Первым он назвал Бродира.

— Ты их всех знал? — спросил я.

— Всех, и их жён, и матерей, которым мне придётся смотреть в глаза, — сказал Кольгрим.

Вышли мы уже на следующее утро.

Сорок семь бортов на немногим больше пятисот человек. Мы не могли оставить лодки, и на каждой оставили лишь необходимый минимум, и поэтому грести пришлось практически всем, из-за чего пришлось делать привалы по дороге чаще.

Двадцать два станка загрузили обратно все до одного. Ольгерд проверил каждый, сказал, что четыре можно выбросить, и сам же велел грузить и эти четыре.

Кассий забрался на корму сам и грести даже не пытался.

Сам отход я запомнил плохо.

Море было спокойным. Ни шторма, ни зыби, ни туч.