Книга Погрешность, страница 225 – Э. Шрайбер

— Не знаю.

— Совсем?

— Совсем. — Он сказал это без всякой натуги. — Ту, водяную, я сам видел впервые в жизни. И я не знаю, почему они дерутся.

— Тогда про свет, — сказал я. — В груди у той, большой. Синий. Что это?

— Камень Эйдоса.

— Камень?

— Крупное кристаллическое образование. — Он поднял руку и показал большим и указательным что-то с кулак. — Один из самых дорогих алхимических припасов. Добывается только в таких местах и только из таких тварей.

Я вспомнил осень. Конунга, который склонился над грудью крупной и что-то оттуда достал. И то, что у той из груди не светило.

— А если камня нет?

— Тогда это обычная тварь. — Он подумал. — В тех, что помельче, попадаются камни пневмы. Почти то же самое, только реже и светятся красным. Такие твари сильнее обычных и часто чем-нибудь отличаются.

— К нам поднимались две такие, — сказал я.

— Поднимались. И если поднялись бы, то нам было бы тяжко.

Я подумал о том, что нам и так не сказать чтоб было сильно легко.

— Тогда ещё одно, — сказал я. — Что такое эйдос и пневма?

— То, что ты чувствуешь, — сказал он. — Именно эти два потока в тебе и сплетаются.

— Две реки. Одна больше, другая меньше.

— Пусть будут реки. Пневма отвечает за телесную силу. Ею живёт всякий, кто идёт этой дорогой: кулак, копьё, всё, что делается телом.

— А эйдос?

— Эйдосом работают маги и иногда ремесленники.

Он помолчал и добавил то, о чём я не спрашивал.

— Только эйдос по большей части приходит снаружи. В тело его попадает очень мало, и чтобы этого малого хватало, нужны отдельные упражнения, и начинать их надо очень рано. Поэтому маги сбиваются в кланы и берут своих детей в оборот едва ли не с рождения.

— То есть я опоздал.

— Не то чтобы опоздал. — Он посмотрел на меня прямо. — Ты потратишь на это гору сил, и толку не будет. Твои врата уже завязаны на пневму.

Я кивнул.

Я знал этот ответ до того, как спросил. Мне просто нужно было услышать его от того, кто знает наверняка.

— Тогда вот что, — сказал я. — Ты иногда говоришь сам с собой. Я видел несколько раз.

Он ответил не сразу.

— Можно назвать это привычкой. Не обращай внимания, такое бывает.

Я кивнул и не стал спрашивать дальше.

Я к тому дню знал его достаточно, чтобы отличить, когда он не хочет говорить, и сейчас он, кажется, впервые мне соврал. Этот вопрос для себя я оставил открытым.

— И про конунга, — сказал я. — Я видел медведя. Он вошёл в него. И доспехи, прозрачные, как будто бы призрачные.

— Это уровень владения силой, — сказал Кассий. — До него доходят немногие.

— А ты так можешь?

— Сейчас нет.

— Значит, раньше мог?

— Это другая история. Очень долгая. И, пожалуй, этот ответ я оставлю на потом.

Я добавил и это в свою копилку, которая к тому дню перестала быть копилкой и стала чем-то вроде сундука.

Мы посидели молча.

Лодка шла ровно. Впереди и позади шли остальные, и с некоторых доносилось пение — не громкое и не весёлое, слегка завывающее, протяжное, горловое и падающее в такт тем, кто сидит на вёслах.

Тогда я вспомнил главное.

— Ещё одно, — сказал я. — Чуть не забыл.

— Спрашивай.

— Ты знал Брина?

Та лёгкая улыбка, что ещё была на лице Кассия, резко сползла.

— Я видел, как вы спорили, — сказал я. — И как ты уходил от него раздражённым.

Он смотрел на воду довольно долго.

— Это не моя тайна, — сказал он наконец. — Если на то будет воля богов, ты и сам про всё узнаешь. Если нет — значит, такова судьба.