Книга Погрешность, страница 226 – Э. Шрайбер

— Кассий.

— На этом я считаю этот вопрос закрытым.

Он поднялся и ушёл на корму, и до самого берега мы об этом больше не говорили.

Семеро умерли на воде.

Все семеро — раненые. Их положили на свободные места и накрыли тем, что было, так и везли до самого дома.

Я записал их имена на борту, на нём уже не хватало места.

Немногим больше пятисот человек шло домой на сорока семи бортах. А вышло из посёлка больше тысячи.

Если быть точным, то пятьсот восемь. Я сосчитал всех, кто жив, пока ещё не стемнело, и лёг спать с той мыслью, что теперь хотя бы знаю, сколько осталось в живых.

На четвёртый день впереди встало Плечо.

За ним были семь вышек, а за вышками — горловина, дома и мастерская. Плыть оставалось совсем немного.

А также два года дороги, о которых моим родным ещё только предстоит узнать.

Рог мы услышали, когда первые лодки пересекли Плечо.

Он ударил ещё раз сверху и сзади, с седьмой вышки, когда мы уже прошли под ней и она осталась за кормой. Два коротких и один длинный, и тишина.

Рог сейчас шёл вперёд без нас. От вышки к вышке, каждая к своей соседке, и так до самого посёлка, чтобы предупредить о том, что мы наконец вернулись.

Мы будем грести до темноты. Рог дойдёт уже через четверть часа, и все начнут готовиться нас встречать. Вышки мы проходили одну за другой, и на каждой нам махали руками.

Никто из них ещё не знал, что вернулось почти вдвое меньше. Они могли лишь предполагать по количеству бортов.

Пятьдесят четыре ушло. Сорок семь пришло.

Борта не спрячешь. Это увидят раньше, чем разберут хоть одно лицо.

Горловину прошли, когда уже начало темнеть.

Берег я разглядывал так, как будто первый раз приплыл в посёлок.

Причал. Сушила. Перевёрнутые лодки — малые, те, что не пошли. Дым труб, ровный, будничный. Стоянки клановых, что ожидали возвращения своих людей, и рядом с каждой горел небольшой костёр, отчего посёлок казался больше.

Посёлок, стоящий у воды, продолжал жить.

Встречающих было много, клановые и почти весь наш посёлок, отчего издалека казалось, что лодкам даже причалить будет некуда.

Они ждали нас, похоже, с самого полудня.

Первыми сошли люди озёрного клана, Чёрного Плёса и какого-то ещё мелкого восточного — их стоянки так и стояли с осени, выше по берегу, и там оставались по сей день — при обозе, при котлах.

Затем постепенно начали сходить и остальные, и шли кто куда. Кто к брату, кто к свояку, кто просто к костру своего клана. Над стоянками почти сразу загремели котлами и начались разговоры.

Из услышанного большинство собиралось отбывать уже следующим днём. Зима не ждёт, а идти многим далеко не два дня.

Пятьсот сошедших и ещё почти столько же встречающих разбрелись с берега за час, и берег от этого не опустел.

Мы сходили последними.

Я перелез через борт и спрыгнул в мелкую гальку, которой был усыпан весь берег.

И меня качнуло — оттого, что земля не двигалась, а за эти дни я уже успел привыкнуть к качке.

Берег двинулся к лодкам весь разом и тут же распался на десятки маленьких встреч, и никто в них не смотрел по сторонам. Саму встречу на берегу я запомнил плохо.

Я запомнил лишь несколько женщин, что ходили вдоль бортов и заглядывали в каждую лодку, и никого не находили.

Мать я увидел сразу.

Она стояла у третьей сваи, чуть выше по гальке, чтобы видеть поверх голов. Хельга рядом. Эйвинд на полшага позади.