Книга Погрешность, страница 229 – Э. Шрайбер

Дальше объяснять не пришлось.

Эйвинд заговорил первым после долгого молчания.

— Я продолжал работать в мастерской, — сказал он. — Ты не думай, я ничего не переставлял.

— Я и не думаю.

— Переставил только точило. Оно стояло у окна, а свет с той стороны идёт до полудня, дальше нет. — Он пожал плечами. — Брин ставил его туда, потому что вставал затемно. Я так рано не встаю.

Я смотрел на него и не мог сообразить, что меня насторожило.

Потом сообразил.

Он сказал «Брин ставил», а не «оно там стояло». Так говорит тот, кто видел, как ставили.

— Ты его знал, — сказал я.

Эйвинд посмотрел на Сигрид. Сигрид посмотрела на него и не стала помогать.

— Скажи уже, — сказала она. — Ты столько лет собирался вернуться.

Он рассказал.

Как он работал подмастерьем у Брина: пришёл в двенадцать, ушёл в восемнадцать. И сколько было подмастерьев до него, он не знал — Брин об этом не говорил ни разу.

Шесть лет он делал то же, что делал я. Замки, петли, черенки, обрезь. Носил работу. Забирал переделанное.

— Он не ругал, — сказал Эйвинд. — Ни разу за шесть лет. Просто молча брал и переделывал.

— Знаю, — сказал я.

Он покрутил в пальцах ложку.

— В восемнадцать я спросил его прямо. Стану ли я мастером или нет. Я весь последний год к этому шёл, он уже давно не переделывал за мной работу.

— И что он ответил?

— Ничего.

Эйвинд поставил ложку.

— Он взял мою работу и стал её переделывать. При мне. Молча.

В ту же ночь Эйвинд ушёл с лодкой Чёрного Плёса, которая стояла у нас три дня и уходила домой.

Ему было восемнадцать. Он не сказал никому, кроме сестры. И то — даже сестре сказал так, что она поняла только к утру.

— Я думал, вернусь через год, — сказал он. — С чем-нибудь. Чтобы было что показать.

— И?

— И не с чем было возвращаться. — Он усмехнулся, но невесело. — Сначала было стыдно. Потом стало далеко.

Мать нашла его через четыре года, когда погиб их отец, и её тоже ничто не держало больше в посёлке. Он женился в Чёрном Плёсе на восьмой год. И мать ушла уже с моим отцом назад.

У него осталось двое детей, оба взрослые, оба остались там. Лодка, доля, двор на отшибе. Тридцать лет.

— Он каждую зиму говорил, что весной поедет к сестре, — сказала Сигрид. — Раз по тридцать за весну. Это даже немного надоело.

— Я не мог придумать, с чего начать.

— Так с чего угодно.

— Тебе легко говорить.

Мать слушала это молча, и я в первый раз за вечер посмотрел на неё как следует.

Она не злилась. Она смотрела на брата так, как смотрят на вещь, которую считали потерянной и всё равно не могут поверить, что нашли.

— А приехал на помощь? — спросил я.

— Да, и не совсем. До меня дошло, что Брин ушёл куда-то, — сказал Эйвинд. — Я тридцать лет откладывал этот разговор, а потом мне сказали, что откладывать его больше не имеет смысла.

Он помолчал.

— Я поэтому и с кланом пошёл. Мне сказали — съезд, беда, помощь. А я думал только про мастерскую.

Я вытащил из-за пояса нож и положил на стол.

Эйвинд отдал его на причале перед выходом и сказал только: «старый, ещё оттуда». Тогда я не стал спрашивать.

— Оттуда — это откуда?

— Из Чёрного Плёса, — сказал Эйвинд. — Первое, что я купил, когда стал получать долю. Мне было двадцать. Я тогда решил, что раз у меня ничего нет, то пусть будет хотя бы нож свой.

Он подвинул его обратно ко мне.