Книга Заклятие страхом, страница 32 – Борис Саркисов

— Поэтому Эдвард выбрал тюрьму?

— Только поэтому. Ведь он был еще совсем мальчишкой, и любая невзгода представлялась ему вечной бедой. Ему и в голову не приходило, что страх этот когда-то может пройти. Поэтому он, словно затравленное и испуганное животное, бежал от домашнего ада на Волчьи холмы, будто там, и только там, было его спасение. Словом, он вкусил все горести детства и юности. Такой, конечно, может от безысходности, ревности и накопившейся в нем ярости зарезать мать с любовником. Но он этого не делал. Точнее, не мог сделать.

Время от времени прихлебывая чай, Александр Захарович сосредоточенно слушал Стефаниду Евсеевну, и перед глазами почему-то возникал образ Дениса. А ведь этот не по годам хваткий, толковый и добродушный мальчуган может повторить горькую судьбу Эдварда, если вовремя не пресечь на корню его ярую неприязнь к Феликсу, не растащить их по разные стороны. Подумалось Суздальцеву и о том, что слишком много расплодилось и расползлось по матушке-Земле таких, как Рем. Благодаря им, их разрушительным деяниям, миллионы младенцев уже в утробе матери питаются спиртным, героином и прочей гадостью и по воле своих создателей обречены на физиологический и генетический брак.

— Ты уж извини меня, Саша, но ты сам смалодушничал, когда вел дело Эдварда, — продолжала Стефанида Евсеевна, — потому что не довел расследование до логического конца. Иначе знаешь на кого бы вышел?

— На кого?

— На весьма изворотливого и вальяжного хлыща по имени Феликс Казарин. И он, и его сообщник Рем Веригин — лживые и порочные создания, готовые пойти на любую подлость ради личного благополучия. Кстати, после тебя Феликс тоже учился у меня. Его пришлось отчислить из школы.

— За что, интересно?

— За тлетворное влияние на сверстниц. Я вот что скажу: Феликс дегенерат по рождению, он многим доставлял неприятности в молодые годы. Девочки были необходимы ему, как опиум наркоману. В свои пятнадцать лет он похитил одноклассницу, которую позже обнаружили обезумевшей от ужаса. Он изнасиловал ее совершенно гнусным образом. Ее родители настояли на отлучении юноши от школы, и директор, чтобы не придавать этот свершившийся факт общественной огласке, вынужден был отчислить его. Мерзопакостный тип! Ты не мог знать, но он тогда, когда ему было чуть больше двадцати, похаживал к Веригиным, тоже к Глории приставал. Мне из окна все было видно, как на ладони. Срам какой! Рем молча взирал, как тот увивается за его кралей. Фу, какая гадость! Не дом, а помойка… Даже могу предположить, что это он тогда заколол Глорию с любовником, а обвинили в этом Эдварда.

— И Рем на все это спокойно смотрел?

— С полным одобрением, потому что в выигрыше оставался: одним махом избавлялся и от Глории, и от сына.

Следователь тяжело перевел дух.

— Обидно, что я вынужден иметь дело с такими подонками, но в моем положении иначе нельзя. Издержки производства… Какой сейчас Рем?

— По-прежнему тяжелый человек, живет уединенно, ни с кем не разговаривает, никого к себе не подпускает. Зато, как и прежде, слывет праведником: в церковь по выходным похаживает, у алтаря крестится, свечку ставит, во время службы прислушивается к проповедям… А я так думаю: Бог должен быть не в церкви, а в человеке. Впрочем, черт с ним, этим оборотнем. Скажи, Саша, ты уже видел Эдварда после заключения?