Книга Восхождение Морна. Том 10, страница 120 – Сергей Орлов

На шестой жиле старик меня на этом и поймал. Удар подгадал ровно под замах: руки заняты, клинок в жиле, уйти можно только бросив её недорубленной. Чего я делать не стал.

Дорубил — и тут же расплатился. Пепел хлестнул слева под рёбра, и весь левый бок мгновенно отказал. Не заболел, а именно отказал: онемел от подмышки до пояса, как отсиженная нога, и воздух теперь входил только в правую половину груди. Цену эту я знал заранее, ещё когда убирал крылья.

А старик наконец перестал играть. До сих пор он бил лениво, вполсилы, будто отгонял муху и ждал, пока я выдохнусь. Теперь он понял, что не дождётся, и это ему очень не понравилось.

С каждой перерубленной жилой пепел вокруг него редел, а сам Тихон серел лицом, будто силу теперь тянули прямо из него. Храм под ним пустел, и старик знал это не хуже меня.

А потом перерубленные концы поползли.

Они не умерли, когда я их отсёк. Серые обрубки отрывались от стен, тянулись по плитам к середине зала и один за другим вливались в чашу, как ручьи в воронку. Стены за ними гасли, зато чаша разгоралась: зола в ней больше не шипела, а кипела, и с каждым втянутым обрубком гул под полом делался ниже и гуще.

Тихон не латал пробитые бреши. Он сливал в чашу всё, что ещё оставалось в стенах, — и с каждым обрубком чаша наливалась силой, а храм вокруг гас.

Рубить жилы дальше смысла не было. Их оставалась ещё дюжина, но дело даже не в счёте: на месте каждой перерубленной храм отращивал новую, и так он мог тянуть хоть до утра — а меня, по самой честной прикидке, хватило бы минуты на полторы. В этой гонке я проигрывал: он восстанавливался быстрее, чем я успевал резать.

Значит, надо было бить не по жилам, а по той самой посудине, в которую он сейчас стягивал всё до последней капли. Одна цель вместо дюжины, и вся сила храма в ней. Если вложить в удар весь мой магический резерв разом — может, и хватит.

Одна беда: если не доберусь до чаши, до меня можно будет добивать голыми руками, так как сил на сопротивление попросту не останется.

Значит, бить надо было отсюда — одним ударом, и вложить в него всё, что ещё осталось.

Меч для этого не годился. Узким лезвием хорошо резать жилы по одной, а мне надо было ударить разом и широко, накрыть всю чашу сразу. И я последний раз развернул за спиной крылья.

Дались они тяжело. Правое встало как надо, левое, с онемевшей половины тела, поднялось косо и не до конца, но и такого хватило бы. Я согнал в них весь остаток резерва, до самого дна, вместе с осадком и мутью. Метка полыхнула так, что по стенам метнулись отсветы, а огонь над перьями поднялся не рыжий, как весь бой, а белый и злой, раскалённый до предела. Больше за душой у меня не осталось ничего. Всё было тут, в крыльях. Восемь метров до чаши, один удар, и второго уже не будет.

Я свёл крылья вперёд, и весь огонь сорвался с них разом — не веером из отдельных перьев, как в начале боя, а одной сплошной волной, широкой во всю чашу, и с гудением пошёл через зал.

Тихон понял, куда я бью, раньше, чем огонь оторвался от крыльев. И сделал то, чего я от него совсем не ожидал: сорвался с места и бросился наперерез, между моим огнём и чашей, закрывая её собой.

— Не-е-ет!

Но поздно. Огонь накрыл его вместе с чашей.

А потом храм взорвался. Ударил из чаши светом и звуком, тугой волной во все стороны разом, смёл золу, пыль и меня заодно. Меня оторвало от пола и швырнуло через ползала спиной вперёд. Тело по старой привычке начало было группироваться, но сделать я толком ничего успел: приложило меня о стену спиной и затылком, свет полоснул по глазам добела, из груди разом вышибло весь воздух.