Книга Говорящие кости, страница 434 – Кен Лю

Только в разлуке с любимым она наконец-то полюбила себя; только научившись любить себя, она начала любить по-настоящему.

«Я – Гегемон, – прошептала девушка. – А ты моя Мира».

То было весьма смелое и необычное заявление, но это еще не означало, что оно не может быть верным.

В небольшой фактории в горах древней Римы Фара наткнулась на караван купцов, которые решили дать роздых своим лошадям. Завязался разговор. Узнав про любовь девушки к литературе, купцы показали ей свежее приобретение – рукопись, которую они рассчитывали продать за хорошую цену в Гинпене. Это оказался сборник рассказов и эпиграмм поточников – само по себе не такая уж редкость, но текст книги был воспроизведен без единой помарки и с таким совершенством, что любой мастер каллиграфии пришел бы в восхищение.

Фара посмотрела на ливневый шрифт свитка и обомлела. Это был… ее собственный почерк. Да, логограммы выглядели слишком чистыми и четкими, почти неестественными в своем совершенстве – рукопись казалась идеальной версией ее собственного письма, этаким с любовью выполненным зеркальным отражением.

В ответ на расспросы девушки торговцы указали на тропу, что вела глубоко в горы, к спрятавшейся от мира монашеской обители.

Таким образом Фара стала гостьей храма Спокойных и журчащих вод и провела там несколько дней. Она учила Саво новой технике игры на цитре, а он, в свою очередь, знакомил ее с основами своей новой веры, рассказывал о деяниях Руфидзо Исцелителя и Торьояны Миролюбивого. Обсуждать будущее они избегали: им вполне хватало настоящего.

Как-то вечером, после того как они целый день собирали в горах ягоды, молодые люди сидели рядышком перед храмом. Облака на востоке, перистые и прозрачные, окрасились золотом и багрянцем, как хвостовой плавник пави Тутутики.

— Посмотри, богиня любви машет нам.

— Мне Тутутика всегда казалась мудрейшей среди богов и богинь, пусть она и самая младшая.

Поблизости никого не было, поэтому двое влюбленных слились в долгом, жадном поцелуе.

— Мне нравится, как ты влияешь на меня, – сказала Фара. – Рядом с тобой я становлюсь лучше.

— Я тоже.

Они сидели, обнявшись, словно сплетенные друг с другом одуванчик и тасэ-теки, наблюдая, как с каждой проходящей секундой меркнет свет солнца. Внезапно тень накрыла лицо Саво.

Время не останавливается даже для влюбленных, чьи сердца бьются в унисон.

— История не заканчивается ради любви, – промолвил он, с трудом произнося слова, ранящие его сердце. Но в любви нет места для лжи. – Я остаюсь льуку, и наши народы – народы, которые мы любим, – продолжают воевать.

Фара отстранилась от него:

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

— Нет! – вскричал Саво. – Как могу я потерять тебя снова, когда ты наконец нашла меня? Но… Просто в этой обители я обрел душевный покой. Никто здесь не желает умножать число страданий в мире. – Он сглотнул и заставил себя продолжить: – Ты бы осталась здесь со мной навсегда?

— Хочешь, чтобы я стала монахиней?

— Нет! Нет! – Саво затряс головой, как болванчик. – Я… я вовсе не это имел в виду. Но возможно, мы могли бы жить здесь с остальными братьями и сестрами, спрятавшись от расколотого мира?

— Я не могу так поступить, – мягко возразила Фара. – И ты тоже. Неужели ты в самом деле согласишься никогда больше не увидеться с матерью и сестрой? Или потребуешь от меня никогда не встречаться с братом и Айей? Это равносильно тому, чтобы потребовать от нас расстаться с частичкой самих себя. Без этих людей мы не были бы теми, кто мы есть.