Книга Близнецы. Том 1, страница 196 – Дарья Чернышова

— Не «у вас», а «у нас», – мрачно поправил Алеш.

— Подвиньтесь, – велела Уклейка и прозвенела между ними серьгами, торопясь на чей-то тихий зов.

Батрак вернулся со здоровым помощником, и они вдвоем вынесли из амбара мертвого старика.

Ремеш выпучил глаза на крынку со снадобьем, перекочевавшую к нему в руки, но быстро сориентировался и вскоре догнал мастера у постели чернявого подростка с потрескавшимися губами. На них высыпали – и внутри, и снаружи – мелкие красные точки. У тех, кого Алеш успел обойти, были привычные язвы, но сыпь – только здесь.

— Вы из-за этого? – спросил подмастерье, покачнувшись и едва не ткнув больному пальцем в лицо.

— У меня есть имя, – обиделся юнец.

«И силы обижаться. Может, даже выкарабкаешься».

— Это называется аллергия, – объяснил Алеш, указав на высыпания, – и ничем не лечится, кроме осторожности. Чем тебя кормят?

— Бульоном, – простонал больной, – и овощами пареными иногда.

«Красота».

— Сыпь когда появилась?

— Не знаю.

— Не суть, – вздохнул Алеш и обратился к подмастерью. – Она едва созревшая. От какого-то из лекарств, скорее всего. Уклейка!

— Мм?

— Что вы тут применяли в последние дни?

— А! Молодец, что напомнил. Сейчас подойду.

— Крапивой поили? – спросил Алеш, с трудом удержавшись от ядовитого замечания.

— Нет. А надо?

Они обменялись парой взглядов и жестов, из которых стало понятно, что Уклейка знает что-то, чего он не знает, и мелкие высыпания не считает проблемой.

«Может, на ее месте и я не считал бы. Но я не на ее месте».

Растерянный взгляд Ремеша метался между ними обоими, и Алеш пообещал, что изложит ему суть беседы чуть позже.

— А зачем крапива? – полюбопытствовал подмастерье. – От нее же бывает как раз такая дрянь.

— Это только от свежей. Ты никогда не ел крапивных щей?

— Ни разу.

«Действительно, Ремеш из Белой Дубравы, с чего бы тебе хлебать крапивные щи. Я иногда забываю, с кем разговариваю».

Тавин бросил через две узких койки:

— А чем, ты думаешь, нас кормили в замке?

— А, – понимающе квакнул Ремеш. – Ну, значит, ел.

Когда у знахарки появилось время на юнца-аллергика, он от звука ее шагов и позвякивания колец над бровью начал вжиматься в промятый лежак. Одной рукой Уклейка шлепнула больного по плечу, а другой, игнорируя стоны, резко содрала с его шеи засохшую припарку. Рана осталась чистая. Алеш, размешивая в воде толченую крапиву и наблюдая за витающим в воздухе мотком бинта, произнес задумчиво:

— Какие любопытные методы.

— Что, на лекциях такого не рассказывали? – съехидствовала Уклейка.

— Я не учился в академии.

— О, ну хоть кто-то. А то кругом академиков больше, чем нормальных людей.

«Ты тоже заметила? Настоящий кошмар».

Алеш подал Уклейке горячую миску, а больной, закрыв глаза, тяжело вздохнул.

«Это твоя беда, что ты устал бороться. Она-то явно только начала».

Они торопливо перемещались вдоль коек, как в танце, то тут, то там сходясь и расходясь, и только изредка обменивались парой коротких фраз. В очередной раз приблизившись, Уклейка шмыгнула носом и с любопытством отметила:

— Дорогущие, наверное.

— Что?

— Перчатки. Такая тонкая выделка. Где достал?

— Убил придворного лекаря.

— Понятно.

Сделав пару кругов вдоль дощатых стен амбара, Алеш снова вернулся к Тавину. У того уже слипались глаза от травяных отваров, и он с трудом выговорил: