Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 128 – Марина Андреева

Тилли засветилась.

— Правда?

— Абсолютно, — я взяла со стола каменную спицу, покрутила её в пальцах. Она ловила свет, отливая глубоким тёмным блеском. — Потому что дом — это не только стены. Это ещё и люди, которые в нём… время от времени едят пирог.

Смешно. Наивно. Но в этот момент эта фантазия казалась такой же реальной и важной, как и предстоящее заседание. Она была маяком. Чем-то, ради чего стоит пройти через всё.

Тишина ночи была густой, звенящей. Я лежала на спине, уставившись в потолок. Сон бежал от меня. Каждый раз, когда веки слипались, в голове вспыхивали образы: ледяной взгляд Гордея, безупречные покои…

Сердце стучало неровно. Перевернулась на бок, уткнулась лицом в подушку. Парусина была грубой. Не помогало.

С края кровати донеслось шуршание. Лёгкий топоток. Пыльник вспрыгнул на матрас, его вес мягко прогнул его рядом. Он обошёл кругом, потоптался, устроился. Потом тёплая, пушистая голова ткнулась мне под подбородок. Холодный нос коснулся кожи.

Я открыла глаза. В полумраке его глаза светились двумя зелёными, спокойными точками. Он смотрел на меня, не мигая. Потом лизнул запястье — грубоватым, шершавым языком.

— Не спится, командир? — прошептала я.

Он мурлыкнул в ответ, коротко, и снова уткнулся головой. Его урчание, низкое и размеренное, отдалось в костях. Я обняла его, притянула ближе. Он не сопротивлялся, его тело было расслабленным, тёплым живым грузиком на моей груди.

— А вдруг он войдёт, — начала я тихо, в темноту, в его шерсть, — и ничего не почувствует? Вдруг для него это просто… другая комната? Более тёплая, более мягкая, но просто комната? Вдруг я наивная дура, которая решила, что может дать совет богу?

Слова вырывались наружу, тихие, липкие.

— Он спит по четыре часа в сутки. У него власть над стихиями. У него лицо из камня. Что он может понять в запахе дерева? В трещинке на брусе? В… камне в чаше?

Пыльник вытянул шею, лизнул мне подбородок. Потом устроился снова, его урчание стало громче, настойчивее.

Я закрыла глаза, вжалась лицом в его шерсть. Вспомнила тот момент в покоях. Трещинку на дереве. Твёрдость под пальцами. Уверенность, которая тогда поднялась из самой глубины. Из знания, что дерево — прочное.

Так же я знала каждый штрих в той комнате. Каждый выбор. Это не было надеждой. Это было знанием. Как знать, что стул, который ты сделал, не развалится.

Я не предлагала ему уют. Я предлагала инструмент. Возможность. Чашу, которую можно наполнить. Или оставить пустой. Огонь, который можно зажечь. Или нет. Это был не дар. Это был вопрос.

И странно, в этой темноте, с этим мурлыкающим существом на груди, мысль о вопросе, заданном Верховному Магу, уже не казалась дерзостью. Она казалась… смешной. В хорошем смысле. Как если бы я принесла грозному дворовому коту не рыбу, а пёрышко на верёвочке. «Вот, — сказала бы. — Можешь играть. А можешь проигнорировать. Но это пёрышко здесь. На всякий случай».

Уголки губ дрогнули в улыбке. Пыльник, почувствовав вибрацию, урчал ещё громче.

— Ладно, — прошептала я. — Ладно, Пыльник. Будь что будет. Но эту комнату… я сделала правильно. А теперь давай представим, что будет, если всё получится. Не просто лицензию. А… ну, скажем, Эрвин придёт с отчётом. Очень сухим. И я ему предложу чай. Не гильдейский, а наш, травяной. И он снимет очки, протрёт переносицу. И… скажет что-нибудь вроде: «Логичный результат». А в углу его губ будет та самая, едва заметная искорка. Та, что бывает, когда он доволен, но признаться в этом не может.