Книга Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага!, страница 129 – Марина Андреева

Фантазия была тихой, тёплой и совсем нестрашной. Пыльник мурлыкал в такт. Дыхание выровнялось. Страх отполз в угол, притих.

Я обняла его крепче. Глаза закрылись. Сон подкрался мягко, убаюканный урчанием и глупой, светлой картинкой: два человека, чай и невысказанная, но понятная обоим фраза — «у нас получилось».

Утро десятого дня было серым, безветренным. Воздух висел тяжёлым, влажным покрывалом. Я сидела за столом, пыталась вдеть нитку в иголку. Третья попытка. Нить снова соскочила.

Я отодвинула иглу, сжала кулаки.

В мастерской было тихо. Тилли молча раскраивала ткань. Пыльник спал на своём домике. Каждая секунда гудела в ушах.

Стук в дверь прозвучал как выстрел. Чёткий, твёрдый, официальный.

Лёд пробежал от копчика до затылка. Я встала. Ноги были ватными.

Тилли выглянула из-за перегородки, её лицо стало восковым.

— Открой.

Она кивнула, подошла к двери, откинула засов. На пороге стоял посыльный в ливрее Гильдии. Его лицо было бесстрастным, как маска. В руках он держал длинный, плотный конверт из пергамента, запечатанный огромной восковой печатью.

— Анастасии Светлоручке, — произнёс он без выражения, протягивая конверт.

Я взяла. Конверт был тяжёлым, шершавым под пальцами. Печать — тёмно-красный воск с оттиском герба Гильдии — была безупречной.

Посыльный кивнул, развернулся и зашагал прочь.

Я стояла, держа конверт. Тилли смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Откройте.

Я повернулась, подошла к столу. Поставила конверт, провела пальцем под сургучом. Он поддался с глухим щелчком. Внутри лежал сложенный втрое лист плотной бумаги. Развернула.

Чернила были чёрными, чёткими. Официальный шрифт. Я пробежала глазами по строчкам.

«…явиться в Зал Совета… оглашение результатов экспертной оценки… решение вопроса о постоянной лицензии…»

Ни «благодарим». Ни «порицаем». Сухой приказ явиться для оглашения приговора.

Я опустила лист. Ладони вспотели.

— Мастерица? — голос Тилли прозвучал издалека.

Я подняла голову, посмотрела на неё. Потом на спящего Пыльника. На свою мастерскую. Всё, что я построила. И сейчас всё это висело на волоске.

Медленно выдохнула. Сложила письмо. Подошла к вешалке, сняла с неё платье. То самое, синее. Надела его. Ткань была прохладной, гладкой. Подошла к осколку зеркала, поправила волосы.

В зеркале смотрела на меня не испуганная попаданка. Смотрела женщина с усталыми, но спокойными глазами. Мастер Анастасия Светлоручка. Та, что умела делать тёплые носки и тихие комнаты.

Страх никуда не делся. Он сжался в тугой, холодный узел. Но теперь я знала его имя.

Повернулась, подошла к дремлющему Пыльнику, наклонилась, поцеловала в мохнатую макушку. Он открыл один глаз, блеснул зелёным зрачком, мурлыкнул. Потом вдруг встал, потянулся, спрыгнул на пол и подошёл к двери. Уселся прямо перед ней, выпрямив спину и уши, как часовой.

— Что, провожать собрался? — спросила я, и в голосе прозвучала слабая, но настоящая улыбка.

Он издал короткий, уверенный звук — не мурлыканье, а что-то вроде «прр-хм!». Совсем как Эрвин, когда что-то одобряет, но не хочет проявлять эмоций. Нелепое, милое сравнение.

Я накинула плащ, взяла конверт.

— Ладно, часовой. Держи оборону. Я вернусь. И тогда… обещаю, будет тот самый праздник. С пирогом. Может, даже с двумя.

Кивнула Тилли, которая стояла, прижимая к груди ножницы.