Книга Тень княгини, страница 72 – Алеся Кузнецова

Анна грустно, но удивительно спокойно улыбнулась. Сила Донны, державшей в руках негласную власть над чужим детинцем из своей каморки, мягким теплом разлилась по ее венам.

— Спасибо тебе, — прошептала она, глубже зарываясь щекой в подушку. — Хороший ты человек, Кто-нибудь. Странный, ворчливый, но… надежный. Посиди со мной еще немного? И открой окно, чтобы лето чувствовать. Воздух сейчас свежий…

Марк не ответил. Молча встал, открыл окно и снова сел рядом с ее кроватью. Крепче закрывая ее пальцы своей ладонью, глядя на ее бледный профиль, он мысленно поклялся, что завтра его ИИ-модель поведет лазер по ее сетчатке мягче, чем самый бережный в мире доктор.

— Интересно, можно ли любить так, что потом годами горит внутри от невозможности этого чувства, — вдруг ни с того ни с сего сказала Анна.

— Можно, — тут же ответил он.

— Расскажешь?

— Нечего рассказывать. Не всем дано дотянуться до луны. Ясно?

— Почти, — Анна тихонько повела плечом под одеялом. — А она, значит, луна?

— Вроде того. По крайней мере, ячневый суп, думаю, точно никогда не ела.

На этой фразе они тихо, одновременно рассмеялись — этот короткий, общий смех в залитой сумерками палате вдруг стер между ними последние остатки больничной неловкости.

— А ты? — осторожно, понизив голос, спросил он, и его ладонь на ее пальцах едва заметно дрогнула. — Горела когда-нибудь?

— Эй, Кто-нибудь! — Анна слабо щелкнула уцелевшими пальцами правой руки, пытаясь поймать прежний, капризный тон теледивы, но в ее новом гортанном тембре проступила лишь мягкая ирония. — Такие вопросы девушкам бестактно задавать. Особенно когда они совсем уродливые и слепые.

Марк молчал несколько секунд. В открытое окно влетел порыв ветра, пошевелив край марлевой занавески. Он смотрел на ее лицо, скрытое белым блиндажом повязки, на шрамы, проступающие у виска, и внутри у него все переворачивалось от дикого, яростного желания сорвать эту чертову маску, назвать свое имя и забрать ее отсюда навсегда. Увести ее в свою жизнь, найти для нее лучшие клиники, защитить ее от навалившейся тьмы.

Но он знал: сейчас — нельзя. Иначе рухнет их тонкий мост.

— Звучит как идеальная жена, — глухо, с какой-то тяжелой, горькой усмешкой выдавил он сквозь марлю, меняющую голос, и в его сиплом басу прорезалась пугающая, жесткая нежность. — Такую точно никто не уведет. И она… сама никуда не уйдет в темноте. Будет сидеть дома и ждать своего строителя.

Анна не ответила. Под ее повязкой, в абсолютной черной пустоте, эти слова почему-то не ранили ее. Они изумили. Даже согрели — грубо, неловко, до неприличия.

Он говорил так, будто ее слепота и шрамы не отменяли саму возможность быть чьей-то женщиной. Будто она еще могла сидеть у окна, ждать кого-то к ужину, ворчать из-за остывшего супа, быть смешной, упрямой, неудобной — и все равно нужной.

В прежней жизни Анна привыкла, что ее хотели как картинку, как победу, как доказательство мужского статуса. А этот странный парень шутил так, будто в ней можно было увидеть не разбитую телезвезду, не бывшее лицо страны, а будущую жену какого-нибудь несносного строителя в резиновых тапках.

И это было так невероятно, что у нее на секунду перехватило дыхание.

В детинце на Ясельде Тень тоже когда-то решила, что больше не может быть ни любимой, ни желанной, ни живой женщиной. А потом Лютый, сам того не понимая, стал приходить к ней в темноту — просто за ее присутствием.