Книга Тень княгини, страница 69 – Алеся Кузнецова

— Ты живая? — его голос упал до шепота, в котором смешались суеверный страх и внезапное, обжигающее любопытство. — Не идол, не ведьма живая женщина? Ты чувствуешь? Кого же ты так помнишь, Донна? Чье лицо тебе спать не дает в моем детинце? Кто этот покойник, разграбивший твою душу? Скажи мне его имя! Назови, и клянусь богами, если он жив — я из-под земли его достану и к твоим ногам швырну! А если мертв — курган его золотом засыплю, только не дыши так… не молчи!

Донна слабо, горько усмехнулась под своим глухим покровом. Она видела, как близко теперь его лицо, чувствовала жар, исходящий от его тела, и ее шрамы на щеках обожгло застарелой, невыносимой нежностью.

— А тебе помог курган? — усмехнулась вдруг Тень.

Ратибор тяжело, со свистом вздохнул и снова развернулся к луне, упираясь ладонями в бревенчатый стык окна. Его широкая спина судорожно качнулась.

— Не помог, — глухо, почти беззвучно обронил князь, и эта внезапная покорность в его голосе пугала теперь сильнее, чем крик. — Десять лет прошло, а будто вчера… Я ведь тогда из похода на ятвягов возвращался. Вел отряд, кони от богатой добычи прогибались. Серебро, меха, бусы — все вез к ее ногам. Думал: приеду, наперекор отцу и матери в терем введу. Объявлю княгиней. Сделаю нашего сына законным наследником, и пусть хоть весь мир удавится от злости, а супротив Лютого не пойдет. Летел как на крыльях, коней не жалел…

Он замолчал, сжимая зубы так, что скрипнула челюсть. Лунный свет безжалостно подчеркнул глубокую, горькую складку у его рта.

— Приехал. А вместо терема ее — черные головни да зола по ветру летает. И мать моя старая стоит с младенцем на руках. Говорит: «Сгорела твоя Дара. Ночью загорелось все, еле мальчишку твоего из огня выхватить успели. Нет ее больше, князь. Смирись». Внутри у меня тогда все выжгло, Донна. Словно я сам в том огне остался. Три дня и три ночи спать не мог, выл как пес побитый, пока дружина в страхе к воротам прижималась.

Ратибор обернулся к ней, и в его глазах блеснуло шалое, страшное воспоминание.

— Приказал насыпать ей самый большой курган у излучины Ясельды. Такой, чтобы с дальних дворов видели. Полгородища землю мешками таскало, челядь спины ломала, роды дреговичей согнал со всех околиц. Мы тризну такую справили, какой эти леса от сотворения мира не видели. Десять отборных коней на костер бросили, оружие кованое, золото ятвяжское ведрами в землю зарывали, мед рекой лился… Дреговичи три дня выли, три дня богов молили, чтобы приняли душу Дары. Я думал засыплю курган золотом, справлю тризну по-княжески, и отпустит. Уважу ее память, задобрю богов, и сердце болеть перестанет. -

Он сделал шаг к Донне, почти вплотную приблизив свое измученное лицо к ее черному капюшону. От него пахло горькой полынью и старой кожей.

— Не отпустило. Насыпал ей курган — а засыпал себя. Золото в земле гниет, трава на холме каждый год зеленеет, Светозар вон вырос, а я каждую ночь к этому пепелищу возвращаюсь. Так что ты права… не помогает курган. Мы с тобой оба на этом пепелище стоим, Донна. Два погорельца.

Он медленно, нерешительно протянул руку и коснулся края ее черного покрывала, но не сорвал его, а лишь удержал пальцами, словно прося защиты от собственной памяти.

— Я всю жизнь думал, что она сгорела вместе с теремом. А потом там, у той дубравы, ты сказала о той, что знала, как цветет лотос. И я все думаю теперь… Или мать меня обманула… Или я слушать тогда не захотел никого… Или Дара из огня вырвалась, да выжить все равно не смогла… Только теперь стало еще хуже, когда знаю, что не погибла она сразу.