Книга Перелом, страница 20 – Полина Ром, Дмитрий Лим

Там, на каменном выступе, лежали окорока, рёбра и длинные полосы копчёного сала. Покупатель, один из тех самых, с железными пластинами на шее, молча отсоединил одну монетку и протянул её продавцу — такому же угрюмому каменному истукану.

Тот, не моргнув глазом, взял пластинку, укусил её, видимо, проверяя подлинность, а может, от избытка чувств, и вручил покупателю целый окорок!

Я обомлел. Рядом же стоял другой мужчина, наш брат-дикарь, и за три свои жалкие стекляшки получил лишь крохотный, жилистый кусок сала, который тут же принялся жадно глодать.

Внутри у меня всё перевернулось.

Блядь, да нас — обладателей этих никчёмных стекляшек — просто наёбывают! Нагло, цинично и в открытую. Вся их «священная» система распределения оказалась дымовой завесой для простых лохов. И в роли этих лохов использовали приезжих.

Реальная валюта, дающая доступ к хорошему мясу и, я подозреваю, ко всему остальному ценному, висит на шее у избранных. А нам подсунули крашеные камушки для первоклашек, чтобы мы не скучали и чувствовали себя при деле.

Я едва сдержал хохот, глядя на серьёзные лица моих спутников, которые бережно затягивали свои полупустые мешочки.

Они верили в эту игру! Им и в голову не приходило, что их тяжкий труд — выделка шкур, долгая дорога — был оценён в фантики, в то время как где-то здесь ходит настоящая цена.

Мне вдруг дико захотелось узнать, как заполучить эти железные знаки отличия.

Украсть? Заработать? Или, может, они передаются по наследству, и мы, пришлые, обречены вечно торговать мехом за бисер?

Это открытие не озлобило, а, скорее, развеселило. Весь этот суровый, молчаливый каменный мир оказался пронизан самой что ни на есть человеческой, пахнущей подвохом и хитрожопостью алчностью.

Ирония была потрясающей: мы, «дикари» с навьюченными варгами, тащимся через перевалы, чтобы наш товар обменяли на разменную монету для нищих и убогих.

Гениально!

Я шёл, пошатываясь под тяжестью старого серпа и крюков, и давился смехом, который грозился вырваться наружу неуместным истеричным рёвом.

Но даже эта ослепительная ирония блекла перед лицом другого открытия: еда здесь была просто ужасной! По крайней мере, та, которую давали нам.

После двухдневного пребывания в каменной деревне и ночёвок в промозглых нишах мой желудок напоминал о себе. То, что подавали в общей каменной столовой, лишь подливало масла в огонь. Серая каша из какого-то зерна с запахом затхлости и прогорклого сала, жёсткие лепёшки, напоминающие по текстуре высохшую глину, и изредка — те самые жилистые, солёные до невозможности ломтики мяса или сала, которые надо было не жевать, а рассасывать, как камень, чтобы не сломать зубы. Всё это запивалось водянистой кислой бурдой, которую местные называли пивом.

Голод и опыт рабства, конечно, заставлял всё это проглатывать, но после каждой такой трапезы в душе поднималась тоска по нормальной человеческой пище, по простым лепёшкам, кореньям и жареному мясу, которые чудесно готовила Айя.

Это был не голод выживания, а унизительное гастрономическое падение в каменный век, которое ярче любых стен говорило о нашем месте в тамошней иерархии: на самом дне.

Самым неприятным было то, что еда, фактически, у нас была: походная. Остатки вяленого мяса, домашние лепёшки, немного корнеплодов, но… всё это лишь раздражало глаз. Ибо я понимал: съесть это сейчас — и по пути домой я буду сосать лапу. Ремесленники, к слову, обедали отдельно от нас. А ормы к такой еде относились нормально. Хотя, на их месте, я бы раскошелился этими сраными стекляшками, чтобы должным образом отобедать.