Книга Развод. Исцеление, страница 2 – Ева Шах

— Во сколько? — спросила я.

Он застегнул часы на запястье и посмотрел на меня уже иначе. Холоднее.

— Юлиана, что за допрос с утра?

— Я просто спросила.

— Вот и я просто ответил.

Он ушёл в ванную, а я осталась сидеть на кровати, глядя на смятую простыню там, где только что лежало его тело. Наша спальня была большой, светлой, слишком красивой для того, что в ней осталось. Я сама выбирала шторы, сама искала эти светильники, сама уговаривала его не делать всё в сером, потому что серый — это цвет усталости. Он смеялся, говорил, что я всё драматизирую. Сейчас в этой комнате было столько серого, что, казалось, им пропитался даже воздух.

Я встала, накинула халат и пошла на кухню.

Кофемашина замурлыкала, будто ничего не произошло. На подоконнике стояла орхидея, которую мне два месяца назад подарила Людмила Дымова — моя свекровь. «Чтобы дом был живой», — сказала она. Дом был живой. Просто в нём что-то гнило.

Я достала яйца, хлеб, сыр. Руки делали всё автоматически. Масло легло на сковороду, нож скользнул по корке хлеба, чайник щёлкнул. Я была идеальной женой слишком долго, чтобы разучиться за одну ночь. Даже если бы мне вот сейчас позвонили и сказали: «Ваш брак умер», — я всё равно сначала выключила бы плиту, а потом уже начала падать.

В дверях кухни появилась Оксана Мирова, моя младшая сестра. В растрёпанной футболке, босая, недовольная, с телефоном в руке.

— Он уже встал? — спросила она, зевая.

— Уже.

— Опять рано?

— Опять.

Оксана жила у нас третью неделю. После развода она продала свою долю в квартире бывшего мужа, собиралась что-то снять, куда-то переехать, что-то начать сначала, но пока существовала у меня в гостевой комнате с чемоданом, двумя косметичками и железным убеждением, что все мужчины одинаковые. Георгий терпел её с лицом мученика, а я делала вид, что не замечаю.

Оксана подошла ко мне, заглянула в лицо и нахмурилась:

— Ты белая.

— Не выспалась.

— Врёшь.

Я молчала.

Она оперлась бедром о столешницу и тихо спросила:

— Опять думаешь про ту помаду?

Я стиснула в пальцах лопатку сильнее.

Позавчера на рубашке Георгия остался след. Едва заметный, на внутренней стороне воротника. Не алый, не вульгарный — пыльно-розовый, дорогой, как сама осторожность. Я увидела его, когда бросала рубашку в стирку. Смотрела секунд десять, потом замыла холодной водой, как будто вместе с пятном можно было смыть собственное унижение.

— Это могла быть клиентка, — сказала я тогда.

— Клиентка могла уткнуться ему ртом в шею? — сухо спросила Оксана.

Я не ответила.

Сейчас тоже не ответила.

Она закатила глаза, но уже без злости. С жалостью.

— Юль, если ты всё понимаешь, зачем молчишь?

— Потому что пока я молчу, всё ещё можно не произносить вслух.

— А если там уже давно всё произнесли без тебя?

Я резко поставила тарелку на стол.

— Оксан, пожалуйста.

Она вскинула ладони.

— Ладно. Молчу. Но, если что, я тебе сразу говорила.

Георгий вошёл на кухню уже одетый. Тёмно-синий костюм, белая рубашка, галстук в тонкую полоску. Безупречный. Он всегда был безупречен снаружи. Внутри я теперь не поручилась бы ни за одну деталь.

— Доброе утро, Оксана, — сказал он с тем холодным благородством, которым обычно разговаривал с людьми, чьё присутствие нужно было терпеть.

— И тебе не болеть, — отозвалась она.