Книга Вне закона, страница 166 – Всеволод Крестовский

Но не прекратилось в Ирине то стремление ее души, которое порою требовало от Вельтищева нравственного раздела ее страданий. Напротив, чем долее шло время, тем все более усиливалась в ней эта настоятельная потребность. Одиночество, вечная замкнутость в самой себе и полная отчужденность жизни, которые казались столь желанными в первое время по приезде в Швейцарию, теперь уже далеко не удовлетворяли ее. Подобное существование начинало даже тяготить Ирину, ее томило это молчание Вельтищева, и с каждым днем возрастало ее недоумение, ее желание знать и удостовериться – что с ним? Где он? Отчего не едет и не пишет и что все это значит? Чем можно объяснить такое странное поведение?

Наконец она не выдержала столь неопределенного положения и решилась ехать обратно в Россию. Это решение даже несколько оживило и ободрило ее.

Между тем во время ее отсутствия успело совершиться многое…

Коробова услали в Сибирь, и Людмила, не пожелавшая за ним следовать, совершенно освободилась от уз своего законного брака.

Влияние ее на Вельтищева, и прежде весьма значительное, намного усилилось с отъездом Ирины: теперь уже этому влиянию не существовало никакого противовеса в те минуты, когда Платон, раздраженный ревностью или оскорбленный неумеренною и деспотическою требовательностью Людмилы, уходил к Ирине Борисовне изливать всю желчь и горечь, возбужденную в его душе этою женщиной. Силою обстоятельств Людмила довела его наконец до внутреннего убеждения, что против нее ничего не поделаешь, что дальнейшая борьба невозможна, что остается только одно: искренно покориться своей участи, исполнить все ее требования и утешиться мыслью, что авось и в самом деле все это послужит к лучшему, что Людмила, с выходом за него замуж, сумеет выполнить свои обещания – не уронить его положения и дать ему полное успокоение, а быть может, даже и долю возможного счастья. Хотя в будущее счастие и плохо ему верилось после подобного начала, когда она коварством и насилием взяла над ним верх и связала с собою всю судьбу его, да и вообще хотя трудно ему было окончательно помириться с мыслью о невозможности борьбы и о необходимости покориться, однако же, с одной стороны, к этому привела его логическая неизбежность такого исхода, а с другой – помогло этому смирению то исключительное роковое чувство почти мономанической привязанности, которую, несмотря ни на что, он не мог преодолеть в себе относительно обаяния этой женщины, – и Людмила мало-помалу совсем покорила его именно этою своею силой.

Теперь уже он сам не хотел медлить и оттягивать день своего брака. «Все равно! – думалось ему. – Надо же наконец решиться! И чем скорее, тем лучше!.. Чтобы хоть сколько-нибудь успокоиться душой!»

Он действительно слишком устал, истомился нравственно от всех беспокойств и передряг последнего времени.

Спустя недель около восьми после ссылки Коробова Вельтищев с Людмилой Сергеевной очень скромно и тихо обвенчались в одной из домашних церквей, и в тот же день он принес ей заготовленную заранее дарственную запись на все свое имущество.

— Я не хочу оставаться в долгу, – сказала она, благодаря его за этот подарок, который, впрочем, был не более как исполнением одного из главнейших условий, поставленных ею для него между каторгой и браком. – Я не хочу долее томить тебя, – продолжала она, – и чтобы доказать, что теперь я действительно становлюсь тебе женою и лучшим другом, – вот твои документы! Возьми и сейчас же уничтожь! Чтобы и следа никакого не оставалось и чтобы между нами не существовало отныне ни малейшей горечи наших воспоминаний!