Книга Вне закона, страница 168 – Всеволод Крестовский

Шамбелян еще в юности своей был компетентен в деле победы над женскими сердцами, и эту компетентность очень живо почувствовал теперь Платон Васильевич, тем более что ему были небезызвестны некоторые из прошлых романов изящного шамбеляна.

Людмила, которая с выходом замуж стала весьма мало обращать внимание на желания и капризы своего мужа, отнеслась довольно благосклонно к исканиям своего нового поклонника. Для нее это был, так сказать, первый дебют, первый опыт, первая проба сил и уменья в деле того особого, исключительно светского кокетства, к которому не имеют надобности прибегать кокотки, но которое хорошо известно опытным светским куртизанкам, умеющим с помощью его, но не иначе как под покровом приличия, мужа и строгой тайны, привлекать к своим ногам веских могущественных поклонников и достигать через то особых целей своего честолюбия. А Людмила более всего мечтала теперь о том, чтобы видеть у ног своих и сильных мира, и знатных родом, и вообще блистательных поклонников большого света, в который она намеревалась войти не под эгидою какой-нибудь общечтимой старухи, а сама по себе, и войти как власть имущая, в силу своей красоты, имени и состояния. К этой цели влекло ее исключительно одно лишь холодное, эгоистическое честолюбие, – и вот изящный шамбелян доставил ей своею особой первую практику этого рода.

Началось это у них как-то исподволь, но оба почти сразу догадались друг про друга, чего каждому из них нужно. Чутьем же проник это и Платон Васильевич. В этом-то проникновении и был первый удар, нанесенный чувству его ревности после брака. Шамбелян, приезжая к нему в дом, обращал на него ровно настолько внимания, насколько это требовалось условиями приличия, но всю остальную любезность свою посвящал исключительно Людмиле. Его знание света, обширное и разнообразное знакомство с европейскою жизнью, связи, встречи, отношения – все это доставляло ему богатый материал для знаменательных бесед, а его тон, манера говорить и держать себя делали его очень интересным в глазах Людмилы. Но странное дело! Вельтищев, присутствуя при этом, невольно чувствовал в душе, что он выходит совсем посторонним, лишним человеком при этих дружеских беседах, хотя ни Вязьминов, ни жена ничем не дали ему с своей стороны осязательно почувствовать это. Но уж так оно как-то само собою чувствовалось Вельтищеву, – и ревность, глухая и затаенная, каждый раз подползала к его сердцу. Он делался угрюм и видимо не доволен чем-то тотчас же после отъезда Вязьминова; но Людмила как будто и не замечала таких перемен в настроении его духа, а это еще более мучило и грызло Платона Васильевича.

Однажды она предложила Вязьминову прогуляться по их обширному саду. Вельтищев тоже увязался за ними, не званный и не прошенный женою. Но, несмотря на его присутствие, разговор, основанный на тех остроумных, полупрозрачных, полуневинных, но вполне приличных намеках, какими иногда умеет блистать ловкая болтовня бывалого светского человека, шел беспрепятственно между шамбеляном и Людмилой. Они словно бы и не замечали Платона, которому смерть как хотелось бы к чему-нибудь придраться, но – увы! – придраться было решительно не к чему: ни жена, ни тем более гость не подавали к этому ни малейшего повода. Атмосфера кругом их пахла соблазном, но… была безукоризненно прилична. Платон злился в душе и, кусая губы, мог выражать внутреннее свое состояние только тем, что с силою сбивал хлыстиком головки встречных цветов и листья с деревьев. Однако ж и эти проявления не заставили жену обратить на него несколько больше внимания, и в результате оказалось лишь то, что бедный муж еще живее почувствовал, что он не только лишний между этою парой, но и взял на себя глупую роль какого-то безмолвного стража и наблюдателя.