Книга Чужая стезя, страница 20 – Михаил Тут

До ночи я лежал, пил горький отвар, ел по крошке хлеб и слушал, как за стенами землянки живёт чужой мир. Скрипит снег. Шуршит ветер в дубовых ветках. Микула собирает котомку и злится на каждую вещь так, будто она лично виновата в том, что ему нужно уходить. Горыня ходит вокруг поляны, проверяет узлы, следы, огонь и то, что я не мог увидеть.

На рассвете, перед выходом старик помог мне одеться. Помощь выглядела как пытка, но, вероятно, без неё было бы хуже. Рубаха, старый тёмный кафтан, тяжелый подбитый мехом плащ, пояс, нож, сулица, теплая шапка, сама по себе почти шлем. Все не новое, но чистое. Интересно, как дед все это в таком хорошем виде сохранил в грязной вонючей землянке,

Микула стоял у входа с котомкой за спиной и шапкой, надвинутой почти на глаза. Вид у него был такой, будто он собрался не к Перводреву, а на собственную казнь.

— Готов? — спросил я.

— А ты?

— Я готов еще поспать. Дня три. А то и четыре.

Микула фыркнул.

— Тогда пошли, пока мы оба не передумали.

Горыня вышел проводить нас к дубу. Ночь была тёмная, морозная, с мелким снегом и утро ей под стать. Огонь у корней почти погас. Камень со знаком Рода казался чёрным и влажным.

Старик положил ладонь на голову Микулы. Тот сначала хотел отстраниться, но не стал.

— Иди. Слушай дорогу. Не спорь с лесом. Не верь первому страху и первой радости. Они оба врут. Всегда.

Потом Горыня посмотрел на меня.

— А ты, княжич, не ищи справедливости. Ищи себя.

Микула вдруг обнял старика. Быстро, неловко, почти сердито. Горыня обнял его одной рукой и тут же отпустил, будто ничего не было.

— Всё. Пошёл.

Мы двинулись к краю поляны.

Я шёл медленно, стараясь не показывать, насколько мне плохо. Бок горел. Ноги дрожали. В голове шумело. Но я шёл сам. У самых деревьев я обернулся.

Горыня стоял у дуба — старый, серый, неподвижный. За его спиной тлели последние угли. Полуземлянка уже казалась просто тенью под корнем. Родова укрывка делала своё дело.

— Эй, Горыня.

— Что?

— Если Борята придёт…

— Иди.

— Я не договорил.

— А я услышал.

Он поднял посох и стукнул им по снегу.

— Иди, Всеволод.

Я застыл. Микула резко повернулся ко мне.

— Кто такой Всеволод?

Я не ответил. Не смог. Я не называл старику этого имени. Ни разу. Горыня смотрел спокойно. Слишком спокойно. И внезапно улыбнулся неожиданно белозубым ртом на таком старом лице..

В этот момент за дальним краем поляны хрустнула ветка.

Я бы решил, что это зверь. Или человек Боряты. Но Родова укрывка должна была отводить взгляд. А этот смотрел прямо на нас. Вернее, на Микулу.

Из темноты между соснами вышел серый человек в сером плаще. Лица под капюшоном не было видно, но он не искал следа, не оглядывался и не принюхивался, как люди Боряты. Он просто видел нас, прямо сквозь укрывку.

Горыня сказал тихо:

— Идите. Этот гость пока не по ваши души.

Посох в его руке дрогнул. До этого я думал, что Горыня вообще не умеет бояться.

Микула дёрнулся назад.

— Дед!

— Поли, — прохрипел я.

— Он там один!

— Он сам хотел этого! Для этого и отослал тебя!

Он попытался вывернуться. Для худого мальчишки оказался неожиданно злым и костлявым. Локоть едва не попал мне в бок, туда, где под рубахой всё ещё горело и ныло после омута, леса и заботливых рук Горыни. Я стиснул зубы и потащил его дальше.