Книга Чужая стезя, страница 18 – Михаил Тут

В этом мире его дед только что признался, что выталкивает его из дома, потому что дома скоро станет хуже, чем в зимнем лесу.

Повезло парню. Впрочем, мне тоже.

— Куда именно идти?

Горыня достал кусок бересты. На нём углём были намечены река, леса и несколько точек. Не карта в привычном смысле. Скорее память, которую можно держать в руках.

— Западом. Через леса, малые капища, зимовья. К Родовой Пуще. Там Перводрево.

Микула при этом слове выпрямился, будто услышал не место, а зов.

— Сколько идти?

— Прямо, верхом, с добрыми грамотами — дней десять. У вас нет коней, грамот и добрых дорог. Пешком, лесом, в обход княжьих глаз — три недели, если повезёт.

— А если не повезёт?

— Четыре. Или вечность, если не повезет крупно.

Я потёр лицо ладонью. Щетина Святослава была мягкая, почти подростковая. Непривычно.

Три-четыре недели по зимнему лесу. С мальчишкой. За мной охотятся. Я в чужом теле. У меня в голове чужие воспоминания, под кожей мера, в груди вина, а впереди Перводрево, где мальчики становятся волхвами.

Нормальный человек отказался бы. Нормальный человек умер бы ещё в омуте.

Я вспомнил о знаке. Круг и четыре реза уже не были просто чужой меткой на чужом теле. Через них меня сюда протащили. Через них я вернулся к омуту. Через них умер Святослав окончательно, если душа вообще умеет умирать окончательно.

А дальше что?

Жить вместо него? Играть княжича? Искать убийц его рода? Тащить на себе чужую фамилию, чужую кровь, чужую войну? Или Числобог просто спас мою семью, забрал плату и выбросил меня сюда, как монету на грязный стол?

Я вдруг понял, что не знаю главного. Вообще ничего не знаю.

Марина, Варя и Кирилл живы. Если Числобог не соврал. За это я умер и не жалел. Но почему я здесь? Почему именно в этом теле? Почему последний Мерович? Почему сейчас, когда вокруг омута уже стояли убийцы?

— Чего ты от меня хочешь? — сказал я тихо.

Горыня насторожился.

— Я ничего не просил.

— Не ты.

Знак отозвался жаром.

— Числобог.

Имя вышло хрипло, почти беззвучно. Но землянка будто сразу стала ниже.

Микула перестал шевелиться.

Горыня сказал резко:

— Не зови.

— Числобог, — повторил я уже громче. — Если ты меня сюда притащил, так объясни хотя бы…

Красная нитка у входа тихо натянулась, будто кто-то потянул её снаружи.

Горыня ударил меня по руке.

Не сильно, но точно.

Боль прострелила от запястья до локтя. Знак под повязкой обжёг так, будто туда плеснули кипятком. Я выругался и дёрнулся, но старик уже вдавил мою руку в шкуры и бросил щепоть соли прямо на повязку.

Соль зашипела.

— Ты сдурел? — выдохнул я.

— Это я у тебя хотел спросить.

Горыня навис надо мной. Впервые за всё время в его голосе появилась злость. Не громкая, но настоящая.

— Не смей звать княжеского бога у порога Рода, с открытой мерой и дырой вместо души. Ты не призовёшь. Ты дверь откроешь. Не только для него, а для… а, да ну тебя!

Микула стоял у стены белее мела.

— Дед, он правда мог?..

— Мог что-нибудь. Этого достаточно.

Я сжал зубы, пережидая боль.

— Он должен мне объяснить...

— Боги никому ничего не должны.

— Он взял мою смерть.

— Ты сам отдал. По другому с ними не бывает.

Это ударило сильнее соли.

Я хотел возразить. Сказать, что выбора не было. Что семья. Что дети. Что я бы снова. Что не жалею. Но в этом и была гадость: всё правда. Я сам отдал. И всё равно хотел, чтобы тот, кто взял, хотя бы объяснил цену. Пусть мелким шрифтом.