Книга Чужая стезя, страница 19 – Михаил Тут

Горыня отпустил мою руку.

— Хочешь говорить с Числобогом — доживи до времени и места, где тебя не разорвёт первым ответом. Или найди того, кто умеет ставить вопрос. Сейчас ты не зовёшь бога. Ты кровью стучишь в двери и надеешься, что откроет хозяин, а не первый голодный сосед.

Микула осторожно шагнул ближе. Теперь он смотрел уже не на деда, а на меня.

— Если я стану волхвом, — сказал он вдруг, — когда я стану… я… попробую помочь.

Горыня медленно повернул к нему голову.

— Ты сейчас что сказал?

Микула сглотнул, но не отступил.

— Если дойду до Перводрева. Если Род примет. Я попробую помочь ему позвать Числобога правильно. Не здесь. Не сейчас. Как надо.

— Ты ещё кашу без комков сварить не можешь, а уже богов звать собрался?

— Значит, научусь.

Я посмотрел на мальчишку. Он боялся. Очень. Но стоял ровно.

Горыня закатил глаза к потолку, будто просил Рода забрать ученика обратно и выдать другого, менее упрямого.

Но не запретил. Значит, обещание что-то стоило.

Я вздохнул. Рёбра ответили болью.

— У меня есть условия.

Горыня посмотрел на меня с интересом.

— Живой час назад не мог сесть, а уже условия.

— Оружие возвращаете. Если я скажу бежать — Микула бежит. Не спорит, не геройствует, не читает проповеди про Род. Ты рассказываешь всё, что знаешь про Боряту, Сновск и тех, кто мог приказать убить Святослава. И в пути главный я. Я веду – он идет.

Микула подался вперёд.

— Я не баран, чтобы меня вести!

— Пока спорно.

— Я ученик волхва!

— А я сегодня дважды умер. Будем мериться достижениями?

Горыня вдруг рассмеялся. Коротко, хрипло, как сухая ветка треснула.

— Пойдёте.

— Я ещё не согласился.

— Уже согласился. Просто хочешь, чтобы это выглядело как твое желание.

Старый гад был слишком наблюдательный.

У меня действительно не было вариантов. Возвращаться в Меров — самоубийство. Идти одному — почти то же самое, только с большим количеством снега. Оставаться здесь — подставить тех, кто вытащил меня из сугроба.

А ещё впереди было Перводрево. Если где-то и можно было понять, что со мной произошло и как жить дальше, то, возможно, там.

Слишком много “возможно” для человека, который всегда любил конкретику. Но конкретика лежала на берегу омута с камнем на шее.

— Ладно, — сказал я. — Провожу.

Горыня наклонился к Микуле.

— На дороге спорить будешь потом. Сначала смотри. Учись. Если он говорит лечь — ложишься. Если говорит бежать — бежишь. Если говорит молчать — представь, что я рядом.

Горыня достал из сундука старый плащ, кожаный пояс и нож в простых ножнах. Нож бросил мне. Я поймал. Рука дрогнула, но поймала. Снова это пьяное чувство: могу.

— Не мой, — сказал я.

— Теперь твой. Сулицу возьмёшь тоже. Но если вздумаешь тыкать ею в Микулу, я попрошу Род, чтобы у тебя ноги шли в разные стороны, а уд на лоб перебрался.

— Так можно?

— Проверишь?

— Нет.

— Ну и правильно.

Микула тихо спросил:

— Дед, а если Борята придёт сюда?

Горыня на миг стал совсем старым.

— Обязательно придет. И я задержу.

— Надолго?

— На сколько надо.

— А если…

— Микула.

Всего одно слово.

Мальчишка замолчал. В глазах у него стояла такая злость и такой страх, что я отвёл взгляд.

Горыня протянул мне маленький кожаный мешочек.

— Мазь. На знак и на бок. Экономить. Второй мешочек — сухая трава. Заваривать и пить. Микула знает, как.