Книга Чужая стезя, страница 23 – Михаил Тут

Микула оказался рядом.

— Сядь.

— Некогда.

— Сядь, пока не упал лицом. Потом будет дольше. Сейчас поправим.

Неприятно, когда дети правы.

Я сполз по стволу вниз. Снег холодно ударил через одежду. Дыхание не слушалось. Рёбра ходили коротко, будто внутри грудной клетки стало меньше места. Знак под повязкой пульсировал в такт сердцу. Микула развязал котомку, вытащил маленький мешочек Горыни и сунул мне под нос горсть сухой травы.

— Жуй.

— Её же заваривать надо.

— У тебя котёлок есть?

Я взял траву. Пахла она так, будто старик собрал всё самое горькое и противное, что смог найти. Я засунул траву в рот и тут же пожалел об этом. Горечь ударила в язык, в нёбо, в глаза и, кажется, в память Святослава. Меня передёрнуло.

Через пару минут жар стал глуше. Не ушёл. Просто перестал вгрызаться в кость.

Микула смотрел в сторону.

И тут стало видно, что это не спокойствие. Он держался. Злился, язвил, спорил, потому что иначе пришлось бы думать о поляне, дубе и старике, который остался позади.

— Он жив? — спросил Микула.

Вот и всё. Никаких длинных вступлений. Никакой подготовки. Просто вопрос, который сидел у него в горле всё это время. Я посмотрел туда, откуда мы пришли. Лес закрывал всё. Ни огня, ни дуба, ни серого плаща. Только стволы, снег и вечер, медленно чернеющий между ветками.

— Не знаю.

Микула сжал кулаки.

— Ты даже утешить нормально не можешь?

— Могу.

— Так почему не утешаешь?

— Потому что ты ужу почти взрослый. Тебе нужна правда или жалость?

Он резко отвернулся. Обиделся на почти взрослого скорее всего. Кирилл бы обиделся. Я нарочно переключил его внимание со страха за наставника на обиду на меня. Пусть так. Зато назад прямо сейчас не побежит.

Я прислонил голову к стволу. Кора холодила затылок.

— Горыня не похож на человека, который легко умирает.

— Но серый тоже не похож на того, кто просто шел мимо.

— Он не человек Боряты, — сказал Микула тихо.

— Откуда знаешь?

— Люди Боряты шумят. Смотрят под ноги. Боятся собак, леса, деда, друг друга. Этот не боялся.

— Может, хорошо скрывал.

Микула покачал головой.

— Нет. От него было… тихо.

— Тихо?

— Не как от живого. Не как от мёртвого. Просто тихо. Будто он стоит, а место вокруг него забывает звучать.

Мне стало холоднее, хотя холоднее уже было некуда. Эти их волховские штучки и путанные объяснения – довольно жуткая штука.

Мы поднялись ещё до того, как я по-настоящему отдохнул. Слишком долго сидеть было опасно. Слишком быстро идти — тоже. Пришлось выбрать середину, как всегда выбирают люди, у которых оба варианта плохие.

Микула теперь вел увереннее. Не как хозяин леса — скорее, как тот, кто уже был в этих гостях. Иногда он касался коры, иногда останавливался и слушал, иногда резко менял направление без объяснений. Я не спорил. Для начала достаточно.

Потом он остановился.

— Что? — спросил я.

Микула не ответил. Смотрел на две тонкие берёзки впереди.

Между ними висела красная нитка. Длинная, если распутать, наверное хватит на целую катушку. Тонкая. Мокрая от снега. Почти незаметная в сумерках. Но я уже видел такую: у капища, когда Горыня обновлял укрывку. Но там был недлинный обрывок.

Микула шагнул к ней так, будто увидел живого человека.

— Дедова.

Я поймал его за плечо.

— Стой. Откуда она здесь?

Он резко обернулся.

— Это дедова нитка. Значит он еще и ее мне дает…