Книга Чужая стезя, страница 129 – Михаил Тут

— Я и так княжич.

— Кровь — не место. Имя — не власть. Ты должен не просто объявить себя князем, а именно стать им. Недовольные, конечно, будут. Но город в целом должен тебя принять. Ты носишь лицо Меровича, имя Меровича и право Меровича. Но город держится не на лице. Город держится на признании. Понял?

— Ты хочешь, чтобы я не просто отбил Меров, а меня там прямо полюбили.

— Я хочу, чтобы место, которое ты занял, перестало быть пустым.

Я впервые по-настоящему осознал: чужое тело досталось мне не само по себе. К нему прилагались город, род, дружина, старшие семьи, враги и старые договоры. Я всё это время шёл куда угодно, только не туда, где должен был оказаться княжич.

— Кто должен признать? — спросил я.

— Дружина — не из страха. Старшие роды — не по подкупу. Торг — не по слуху. Ворота — не перед самозванцем. Меров должен назвать тебя князем так, чтобы это услышали живые и мёртвые договоры.

— Проще некуда, - усмехнулся я. – Обойду все дома по очереди. С каждым мужиком выпью. Каждому ребенку подарю петушка на палочке, а каждой бабе… чего в этом мире дарят бабам? Ну, не цветы же? Во! Каждой бабе по чугунному горшку подарю. И вуаля! Весь электорат мой, дело в шляпе.

— Ерничаешь, да? – прищурился Числобог. – Зря. Один год. Я даю тебе на это один год. Так и быть, начиная с сегодняшнего дня, а не с того, когда ты только тут появился.

— А потом?

— Потом счёт пойдёт дальше.

— То есть это только начало?

— Ты просил невозможного, Всеволод Георгиевич.

От собственного имени мне стало неприятно. Здесь, в лесу, в чужом теле, рядом с мёртвым священником и Микулой, который вчера вернулся из Перводрева, моё старое имя прозвучало чуждо. Слишком ясно напомнило, что вся эта история началась совсем не здесь.

— Ты просил вернуть умерших, — продолжил Числобог. — Ты предложил себя. Теперь ты мой. Но мой ты, только пока нужен мне. Ты вполне осознаешь свое место в этом мире? Ты – моя пешка, Всеволод Георгиевич. Не более того. Но у тебя есть все шансы выйти в ферзи.

— Покажи мне мою семью, - сказал я, едва сдержавшись чтобы не добавить, шахматист гребанный.

— Нет.

Слово было коротким. Не злым, но окончательным.

— Нет? НЕТ??? Я умер. Я проснулся в чужом теле. Я носил чужие смерти в себе. Меня резали, жгли, травили мором. Я дошёл до Перводрева! Я держал его, пока он орал от боли! Я уже заплатил больше, чем человек может заплатить!!!

— Ты отдавал долги, которые нахватал по дороге. Мое первое дело ещё не выполнено. И даже не начато.

Я хотел ударить его, но сдержался.

— Они живы? — спросил я сквозь зубы.

— Пока мера держится.

Пока. Я почти физически почувствовал это слово.

— Что будет, если я провалюсь? Если Меров… не примет меня князем?

— Я не убью их.

— А что будет?

— Если ты погибнешь? Или если сдашься? Если сдашься – перестанешь быть интересной для меня пешкой и уйдешь с доски. Исключение отменится. Оно держится на тебе, а если тебя не станет, твоя просьба перестанет иметь смысл и основу. Они снова будут мертвы, но не потому, что я их убью, а потому что ты не удержал цену.

— Значит, они заложники, - дошло до меня.

— Через год, — сухо сказал Числобог, — когда Меров назовёт тебя князем, ты увидишь семью.

— Он довёл меня, — влез Микула. — Он заплатил.

— За тебя — да. Но не за себя.